Мормышка за рыбою прибежала скоро, семеня короткими толстыми ножками.

Добрая Валентина дала ей рыбы, принесла из погреба уже последние, прошлогодние яблоки, другой овощ.

– Яблочки невидные, но хорошие. Ты их натрешь, дитеночку, - наставляет она мамашу.
– Моркови тоже натирай. А свеклу - себе. Я покладу в ведрушку, а ты ее потом принесешь.

Мормышка все забирает, благодарит, идет со двора нагруженная, переваливаясь, словно утка.

– За молоком вечером приходи, не боись...
– напутствует ее хозяйка и говорит, словно оправдываясь: - Нехай хоть один наш дитенок на хуторе растет.

– А ты уверена, что наш, не чеченский?
– спрашивает муж.

– Нет. Он - хорошенький, он от Вовки.

– Да там кроме Вовки...

– Наш, наш мальчонка, белявенький. Пускай растет. Приданого ему набрали со всего хутора.
– Это уже для меня объяснение.
– И она - бабочка неплохая. Но такая жизнь. Колхоз был, она безотказно работала. А сейчас трудно. Но старается. Грядки какие-то посадила. Сигарет, говорит, в райцентре взяла. Будет продавать. Малая, но копеечка. Самогон учится делать.

– Это точно!
– подтвердил мой товарищ.
– Я к Чокову зашел вечером, а его нету. Жена говорит: "У Мормышки". Я потом его перевстрел, смеюсь: "От живой жены бегаешь к Мормышке? Молодятинки захотелось?" А он нос копылит: "Работаю дегустатором. Позвала, налила, говорит, покушай. Как специалист. Можно продавать? Я доразу не понял, а со второго стакашка одобрил. Говорю, не хуже Мишкиного, лучше, чем у Вахи".

– Вот и правильно, - одобрила Валентина.
– Как-то надо к нынешней жизни применяться. Не помирать же.

Валентина принялась за сазанчика, мы с приятелем чистили рыбу для ухи. Остальной улов быстро разошелся.

Дом моего товарища стоит посреди хутора. Когда-то рядом теснились школа, магазин, почта, клуб, медпункт, бригадная контора. Нынче - руины да пустыри с заплывшими ямами. Подворье моего товарища теперь словно пуп, мимо не пройдешь и не проедешь. Здесь хранит свой нехитрый инструмент приходящий фельдшер. И хлебовозка, коли доберется, останавливается и торгует рядом. Тут телефон, считай, на хуторе единственный, потому что другой - у бывшего колхозного бригадира, который на отшибе живет и не больно гостей привечает. А здесь, пожалуйста, в любое время приходи и звони. В пору летнюю, для удобства, телефон стоит на крыльце, под навесом. И народ идет.

Покойная баба Акуля с этого двора не выводилась. Хозяева, бывало, уедут, а она все равно придет и дремлет на скамейке возле крыльца. "Она у нас была как замочек", - с улыбкой вспоминает покойницу жена моего товарища.

Дед Федор, вдовец и бобыль, заглядывает по три раза на дню. Порой здесь и отобедает. Баба Катя, на правах родной тетки хозяина, забегает всякий день, потому что ее сын Петро из города, с работы, звонит по утрам, справляясь о матери. Близкие соседи: Чоков да Юрий. Кума Шура да кум Павло по прозвищу Лис, у них дети - в райцентре. Кравченко, Мишка Хука, чеченка Полина, чеченцы же Алик да Ваха. Словом, весь свой хутор да еще и малый соседний, который за речкой. И тоже: "Передайте да перекажите..." - "Туда проводу нет!
– порой отвечает мой товарищ.
– Как я передам?!
– Но быстро меняет гнев на милость: Ладно. Чего-нибудь придумаем".

Иногда вся эта колгота ему надоедает, и он грозится:

– Поставлю забор шиферный, сплошняком, железные ворота и прикрою эту ярмонку.

– Додумался...
– перечит ему добросердечная Валентина.
– Забрались в глухомань да еще стеной отгородимся.

– Отгорожусь!

– Отгораживайся и живи бирюком за железными воротами. А я в город уеду!

Этот спор - давний. Товарищ мой - местный рожак, но всю жизнь прожил в городе, в областном центре. Там - хорошая квартира, родственники, друзья. На хуторе, до времени, оставалась лишь мать. Помогая ей, он обложил кирпичом родительский дом, крышу перекрыл; потом пробурил артезианскую скважину, чтобы не надеяться на ветхий колхозный водопровод. Кирпичный гараж построил, чтобы, приезжая, было куда машину ставить; под ним - просторный погреб. Бок о бок с гаражом, под одной крышей, поднялась, тоже кирпичная, жилая кухня в две комнаты, за нею - баня. Пришел черед скотьих катухов, птичников, выгульных базов, огорожи. Все строилось своими руками не вдруг, в отпускное время, надежно и крепко. И получилась помаленьку лучшая усадьба на хуторе. Ее сразу видать.

Когда мать схоронили, родительский дом бросать беспризорно стало жаль. А тем временем подошла пора льготной, до срока, пенсии. Решили на хуторе летом пожить, оглядеться. Остались в зиму. Потому что скотину в город не возьмешь. А продавать жалко. Так и пошло. И теперь уже десять лет живут, отлучаясь в город лишь на короткий срок, по нужде. Но вечный спор продолжается.

– Чего мы, плохо живем?
– горячится мой хозяин.
– Едим - от пуза, чего захотим...
– Он и впрямь глядится этаким сытым боровком, правда, седым. Но рослый мужик, тушистый, еще не горбленный.
– Мы бы на пенсию так жили, скажи? Мы бы сухие джуреки глодали! Без мяса - ни дня. В зиму режем быка. Летом птица. Индоуток - сотня. Кур - столько же. Рыба - любая и себе, и людям, загибает он за пальцем палец, - молоко, сметана, творог, масло, яйца. Зелень вся с огорода: помидоры, лук, огурцы, картошка, яблоки... А сколько своим перевозили в город?.. И это все - бесплатно. Пенсии на книжку идут. Про них раз в год вспоминаем.

– Бесплатно!
– всплескивает руками Валентина.
– А ты труды наши считаешь? Батрачим с утра до ночи!

– Гляди... Дюже перетрудилась.

– Ты, может, и не дюже. А мне все надоело. Я бы сейчас в город уехала и весь день бы сидела на скамейке, возле подъезда. Или - на диван и глаза - в телевизор.

– Это - одни разговоры...
– машет рукой мой приятель.
– Весь день человек не может лежать. Ему нужны упражнения. Вот мы и упражняемся...
– смеется он, на меня глядя.