Фельетон пятнадцатый

ДВА РАЗА ВОКРУГ ЗЕМНОГО ШАРА

Кудеяров украшали, как елку под Новый год. Все, что могло сверкать, блестеть и привлекать внимание, было использовано для оформления. Фантазиям местных декораторов и администраторов предоставлялись самые широкие возможности: и. о. предгорсовета Закусил-Удилов, получив указания из области вплотную заняться благоустройством и озеленением, приказал в двадцать четыре часа придать городу столичный вид.
– Эх, если бы я был председателем, - вздыхал Закусил-Удилов, - вот бы развернулся! А то все-таки и. о. Надо сказать, что Закусил-Удилову в жизни не особенно везло: всегда и везде он был и. о., врио, заместитель, помощник. Злой рок! Даже в инициалах своих Игорь Олегович видел перст судьбы: "Быть, мол, тебе и. о. до скончания века!" - Эх, если бы мне полноценное звание, - говорил Закусил-Удилов, - тогда бы мне вся область по колено!.. Впрочем, полноценное звание Игорю Олеговичу, наконец, дали: его назначили начальником кудеяровского коммунхоза. Но и это не очень радовало Удилова: коммунхоз - как-то не звучит... Но вот уехал в отпуск председатель горсовета, неожиданно и надолго заболел заместитель. Закусил-Удилов стал и. о. председателя. На какое-то, пусть даже короткое, время он почувствовал себя главой города. И Удилов решил показать, на что он способен. Он вызвал своих подчиненных и грозно приказал: - Чтоб завтра без двадцати минут двенадцать город был благоустроен по первому разряду. И чтоб завтра же без четырнадцати минут пятнадцать у меня был проект озеленения разработан! Возражений не принимаю. Я слушал и постановил. Если хотите со мной разговаривать, то молчите! Прежде всего решено было упорядочить уличное движение. Жители обязаны были ходить не где попало, как это велось исстари, согласно неписаным периферийным законам, а непременно между двумя рядами белых ромбиков. Над перекрестками, как детские фонарики, закачались светофоры-мигалки, появились цилиндрические будки регулировщиков. Но электричество к этим новинкам подведено не было, и они бездействовали. Милиционеры, которым было категорически запрещено курить на посту, залезали в будки и там отравляли себя никотином. Когда курильщик сидел за стеклами и плавал в облаках дыма, то издали он походил на заспиртованный эмбрион. Гирлянды разноцветных кружков, квадратов и треугольников повисли над тихими улицами. Наряду с широко распространенными знаками уличного движения здесь были и специфически кудеяровские. Так, например, между знаком "движение в один ряд" и "поворот только на зеленый свет" висел кружок с изображением гуся. Гусь был зачеркнут жирной красной полосой. В переводе с транспортного языка это означало, что лапчатая птица не имеет права передвижения по данной магистрали. Грозный приказ Закусил-Удилова предписывал во что бы то ни стало обеспечить каждую улицу определенным количеством указателей. И когда изготовленных за ночь знаков не хватило, и. о. предгорсовета повелел искать недостающее оформление улиц на складах городских организаций, вывешивать то, что будет найдено. И вот в результате всеобщей мобилизации всех ресурсов на улице имени Коммунхозударников, возле неполной средней школы, повис следующий шедевр: "ЗА ЗНАКОМСТВА, ЗАВЯЗАННЫЕ ВО ВРЕМЯ ТАНЦЕВ, АДМИНИСТРАЦИЯ НЕ ОТВЕЧАЕТ". Глубокосухопутная площадь имени Минина украсилась грозной надписью: "ПЛАВАТЬ ДАЛЬШЕ ВСЕХ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ". А проезд имени Пожарского обогатился мощным щитом: "НЕ СИФОНЬ! ЗАКРОЙ ПОДДУВАЛО!" И везде пестрели маленькие таблички: "Воспрещается...", "Запрещается...", "Штрафуется...", "Преследуется..." и даже "Карается..." Каково было ходить по городу бедным кудеяровцам?! Милиционер, грозно размахивая новеньким жезлом, нежно уговаривал какую-то старушку "не нарушать и выполнять".
– Милай, это за что же? Я семьдесят лет так хожу. Да если б я все года, по-твоему, с углу на уголок перебегала, это сколько бы верст лишних я набегала? Мне мои ноги экономить надо, милай.
– Мы, бабуся, - тоном чрезвычайного и полномочного посла сказал милиционер, - на страже ваших интересов стоим. Если через улицу бегать где попало, то в два счета под транспорт угодить можно. Движение потому!
– И где же он, транспорт-то, милай? Какое тут движение? В Москве или на нашей главной улице, где шоссе проходит, - там, понятно, движение. А в нашем Затрапезном переулке, кроме гусаков, ничего опасного. Глупый человек, милай, тебя сюда поставил. Тебе воров ловить надо, а ты со старухами беседуешь. И она, размахивая авоськой, с достоинством зашагала по самой середине улицы. Милиционер озадаченно вздохнул: - Вот и квитанционные книжки выдали для штрафов, а рука на отрыв талончика не поднимается.
– Скажите, - спросил Юрий у постового, - как пройти к артели "Наш ремешок"? Милиционер весело взял под козырек и, довольный, что он хоть чем-то может быть полезен населению, отрапортовал: - Направо за угол, по улице 29 февраля, затем налево, по переулку 1 апреля, потом прямо, по улице 31 мая, а там на мосту имени Женского дня спросите... Вдруг взгляд блюстителя порядка помрачнел и пополз куда-то в сторону. Мартын и Юрий оглянулись. Улицу пересекала шумная компания гусей. Они шли, как положено, гуськом и гусиным шагом, по невежеству своему не обращая внимания на антигусиные знаки.
– Вы меня простите, - сказал милиционер, - но я должен навести порядок. Согласно постановлению товарища Закусил-Удилова, с гусями надо повседневно бороться. Приказано штрафовать гусевладельцев за каждую безнадзорную птицу поштучно! Эх, до чего дошли - стыд один! Но служба... И, спотыкаясь о выбоины старой булыжной мостовой, он побежал прямо на пернатых нарушителей, оглушительно свистя и размахивая жезлом. Гуси дрогнули и начали отступать. Свернув на улицу 29 февраля и пройдя по переулку 1 апреля, операторы вышли на небольшую улочку, которая вся была забрызгана белой известковой баландой и заставлена ведрами. Старички-маляры, вчера еще мирно судачившие у входа в москательный универмаг, ныне отдавали все свои силы покраске родимого города. Очевидно, им платили с квадратного метра, так как они красили в один слой и быстро перебегали от одного забора к другому. За ними, перепрыгивая через потоки краски, двигался мужчина с холщовой сумкой через плечо. Он нес ведерко с клейстером и помазок. Как только маляры кончали забор, он вытаскивал из своего холщового колчана лист бумаги и молниеносным движением наклеивал его. На заборе появлялось предупреждение: "ОСТОРОЖНО: ОКРАШЕНО!" Поскольку процесс окраски был более трудоемким, чем процесс наклейки, то человек с помазком, увлекшись работой, квартала на два обогнал маляров. Только этим, очевидно, и можно было объяснить таинственное обстоятельство: свежие наклейки "ОСТОРОЖНО: ОКРАШЕНО!" виднелись даже на тех заборах, которые красились в последний раз лет двадцать назад.
– Лицо этого деятеля мне почему-то знакомо, - сказал Юрий, разглядывая наклейщика.
– Март, Посмотри внимательно: кто он? Добродушнейшая улыбка всплыла на лице Благуши.
– Подражатель Шерлока Холмса, - сказал Мартын, - должен обладать блестящей зрительной памятью. Это же наш старый друг Сваргунихин, из облторга. Очевидно, ему пришлось переменить место службы...
– Это надо выяснить, - сказал Юрий.
– Интересно, как вел себя Тимофей Прохорович в сваргунихинском деле... Гражданин Сваргунихин, можно вас на минуточку? Но Сваргунихин даже ухом не повел. Он продолжал клейку своих предостерегающих плакатов.
– Вот лицедей!
– возмутился Юрий.
– Ведь мы же знаем, что он великолепно слышит! Идем! Операторы направились к месту малярных работ. Тем временем конвейер мастеров кисти и краски что-то застопорился. Старички, размахивая кистями и бородами, сбегались к повалившемуся забору.
– Все разом! Эй, ухнем!
– раздавались крики.
– Гнилой он, - оправдывался один из маляров.
– Только я его кистью тронул, как он - бултых!
– и завалился.
– А ты не нажимай, не стену работаешь.
– Забор-недотрога, - заметил Юрий.
– Как он стоял, никому неизвестно. Одна из тайн кудеяровского горкоммунхоза! Операторы подошли ближе. Сооружение оказалось действительно весьма хрупким. Красить его было невозможно: как только к нему прикасались, оно падало. Его поднимали, ставили. Но как только дело доходило до покраски, забор немедленно принимал горизонтальное положение.
– Такое добро, - сказал один из бородачей, - только выкрасить да выбросить.
– А зачем тогда красить?
– спросил Юрий.
– Надо сразу выбросить.
– У нас уже восьмой забор нонче такой, - пояснил кто-то.
– Закусилов распорядился, чтоб в двадцать четыре часа в полное благоустройство город привести. Приказал кистей и красок не жалеть.
– Первый раз в жизни такую работу произвожу, - закуривая самокрутку, произнес самый моложавый из старичков-маляров.
– Это же не покраска, а разврат.
– Не надо было подряжаться, - мрачно молвил другой.
– А раз подрядился, то выполняй.
– Я обо всем куда следует напишу, - сказал Третий.
– Это ж подумать, сколько народных денежек втюкали в эту покраску!.. И старички, проявив смекалку, докрасили забор. При этом пятеро его держали, а шестеро работали кистями. Потом его бережно подперли каким-то прутиком.
– Ежели ветру сильного не будет, - сказал один, задумчиво глядя на дело рук своих, - тогда, может, до вечера и простоит. В это время к ним подошел Сваргунихин с помазком и клейстером.
– Не срывайте темпов!
– крикнул он малярам и вынул из сумки плакат.
– Не трожь ты этот забор, - сказали маляры.
– Стоит - и пусть его стоит!
– Кого?
– спросил Сваргунихин, умакнув помазок в ведро.
– Хитро придумано, - улыбнулся Мартын.
– Если так вот, на скорую руку, покрасить город - это заметят только те, кто испачкается. Но если на каждом шагу написано: "Осторожно: окрашено", про ремонт узнают все.
– Я поговорю с Удиловым, - сказал Юрий воинственно.
– Я заснял несколько кадров... Будет, что показать ему.
– Ну хорошо, запечатлел ты эту эпопею, - усмехнулся Мартын, - а тебе скажут: "Нетипично, товарищ Можаев".
– Вообще-то факт единственный в своем роде, - сказал Юрий, - но для некоторых руководителей типа Закусил-Удилова он вполне рядовой, обычный. Операторы не успели сделать и двух шагов, как сзади раздался визг. Мартын и Юрий оглянулись: забора уже не было. Только из-под груды досок торчали ведро и помазок... ...В комнате, где обитал председатель правления артели "Наш ремешок" Дмитрий Иоаннович Самозванцев, мебели почти не было. За длинным столом сидело двое: на одном конце председатель, на другом плановик Ивонна Ивановна. Операторы стояли среди комнаты и переминались с ноги на ногу: сидеть было не на чем. Самозванцев уступил им свою табуретку, а сам сел на краешек стола. Взгляд Дмитрия Иоанновича выражал ту разновидность скорби, которую называют мировой. Три черных волоса были туго, как струны, натянуты на лысый череп. "А ведь человек когда-то был брюнетом!" - сочувственно подумал Мартын.
– С чем пожаловали?
– веселым голосом спросил хозяин и печально оглядел друзей.
– Второй раз в жизни вижу живых операторов!
– Мы знакомимся с городом, - ответил Юрий, - предполагаем кое-что здесь снять.
– Простите, - извинился Самозванцев.
– Но прежде надо выполнить одну формальность. Вот коротенькие анкетки, всего семь вопросов... Товарищ Поплавок, вышестоящая личность, строго-настрого приказал заполнять всем, кто приходит. Надо быть бдительными, чтобы в нашу кожсистему не мог проникнуть... ну, сами понимаете, кто...
– А я уже сподобился, - сказал Юрий.
– Заполнил в личном присутствии самого Иннокентия Петровича.
– Ну, - развел руками Самозванцев, - тогда вы люди проверенные. Он смахнул анкетки в ящик стола и, весело смотря в потолок, сказал: - Фильм снимать будете... Можете и "Наш ремешок" снять. Ремешок - он тоже имеет свое значение в народном хозяйстве. Мы выпускаем два типа ремешков... Бумаги вам нужно? Будете записывать? Вонна Ванна, выдайте товарищам по листику... Представьте себе, вдруг пропали все ремешки. Люди не могли бы носить часы и брюки. Что бы получилось? Нет часов - люди начинают путать время. Следовательно, возникают опоздания на работу. Это ведет к снижению производительности труда. А куда ведет снижение производительности труда, вы сами знаете... Пальцы Самозванцева нервно пробежались по струнам бывшей шевелюры.
– Чтобы вы наглядно представили себе количество нашей продукции, я вам приведу несколько популярных примеров. Если все ремни, которые выпустила наша артель, соединить в один, то им можно будет два раза опоясать земной шар по талии. Если нашу годовую продукцию вытянуть в одну линию, то она протянется от Кудеярова до Сочи.
– А конкретно?
– спросил Юрий.
– В смысле плана? Выполняем на сто десять - сто двадцать. Когда как. Последний квартал: по валу - сто десять, по товару - сто пять, по номенклатуре - сто, по себестоимости - сто и две десятых... Вонна Ванна, верно я говорю?
– Правильно, - сказала Ивонна Ивановна, не поднимая головы от бумаг.
– Так вот мы и работаем. Ремешки - товар ходовой. Особенно часовые. Потребление их растет, а что это значит? Это значит, что население учится ценить время. А мы для блага покупателя своего времени не жалеем. Работаешь, недосыпаешь, недоедаешь, жены не вижу, дети одичали: за чужого принимают...
– Можно подумать, - нетерпеливо проговорил Юрий, - что вы один за всех выполняете план. А рабочие? Ведь, наверное, передовики у вас есть? Мартын насторожился. Юрий подумал: "Если сейчас Самозванцев назовет Белорыбицына, тогда я иду по верному следу".
– Как же может жить хорошее предприятие без передовиков? Иван Петров - сто пятьдесят процентов, как часы. Петр Сидоров - сто семьдесят, а старик Сидор Иванов всех за пояс заткнул - двести процентов! Вонна Ванна, правильно я говорю?
– Правильно, - сказала Ивонна Ивановна без отрыва от работы, - но вы забыли Федю Белорыбицына.
– Ах, да, - спохватился Самозванцев, - Федя Белорыбицын один из лучших, специалист. Сто восемьдесят процентов для него пустяки. Характер вот тяжеловат, но это мы относим к издержкам производства. Он недавно на юг поехал, в санаторий, вот я его и не назвал. Операторы переглянулись.
– Ну, что еще?
– продолжал Дмитрий Иоаннович.
– Зарабатывает народ у нас прилично. Конечно, не то, что в кино, но хватает. Я, к примеру, свою тысячу рублей всегда имею. Ходят легенды, что в артелях, мол, деньги легкие, много заработать можно. Чепуха все это! Во-первых, ремешок стоит копейки, он не трактор. Во-вторых, мы организация маленькая, своих магазинов не имеем. А в-третьих, у нас каждый день по два ревизора. И хоть бы раз замечание. У нас артель передовая, можете смело пускать ее на экран... Вонна Ванна, правильно я говорю?
– Правильно, - сказала Ивонна Ивановна, - только вы мешаете мне работать. Я из-за вас количество пряжек два раза пересчитывала.
– Простите, - сказал Юрий, вскакивая на ноги.
– Мы действительно заговорились. Мы уходим, но у меня к вам есть микроскопическая просьба: можно от вас позвонить? Я мечтаю добиться аудиенции у самого Закусил-Удилова.
– Прошу, - Самозванцев пододвинул аппарат.
– Вызывайте без номера, прямо кабинет Игоря Олеговича. У нас тут телефонистки всех абонентов по имени-отчеству знают... Юрий взял трубку и высказал свое пожелание говорить с и. о. предгорсовета.
– Соединяю, - сообщила трубка. Потом наступила томительная пауза. Где-то вдали слышался разговор двух снабженцев, которые обвиняли друг друга в каких-то малоэтичных поступках.
– Горсовет слушает, - сообщила, наконец, трубка.
– Кого? Закусил-Удилова? Он занят срочными проблемами озеленения. А завтра с утра он уезжает на дачу. Юрий положил трубку.
– В субботу его обычно не застать, - подтвердил Самозванцев.
– Он на даче. Почему же сегодня Закусилов горит на работе?
– А нас ведь приглашали на воскресенье, - сказал Мартын.
– Помнишь, Юра?
– Там видно будет, - нахмурился Можаев.
– Я с ним все равно встречусь.
– До свидания, - радостно сказал Дмитрий Иоаннович. Самозванцевские пальцы нервно пробежали по струнам бывшей шевелюры, словно пытались извлечь заключительный аккорд.
– Будьте здоровы, - произнес Мартын.
– Мы еще увидимся. Самозванцев проводил операторов до порога. На улице, пройдя метров сто, Мартын сказал Можаеву: - Кто говорил: "сейчас мы все выясним"? Можаев раскурил трубку.
– Артель та, это ясно. Но что дальше делать - не знаю. Может, в райком сходить, посоветоваться? А с другой стороны, у меня никаких вещественных доказательств нет. Подумаешь, разговор на маскараде. Мало ли что пьяный человек может наболтать? Тем более, Самозванцев, по-моему, вполне приличный товарищ.
– Стоило огород городить, - усмехнулся Мартын, - чтобы прийти к выводу: есть еще одна симпатична людина на земном шаре. Хорошо еще, что мы не потеряли ни одного съемочного часа из-за твоего "непроходимизма". Если бы Самозванцев знал, что ты о нем думал заочно и каким тихоньким ты от него вышел, он подарил бы тебе ремешок на брюки.
– Правильно, - согласился Юрий и, неожиданно остановив какого-то прохожего, спросил: - Где здесь городское управление милиции? Прохожий подозрительно посмотрел на него и прошептал почему-то адрес милиции Юрию на ухо. Милицию операторы нашли быстро.
– Я тебя лучше здесь подожду, - сказал Мартын другу.
– А если не появишься в ближайшие двадцать минут, я приму кое-какие хозяйственные меры. И Благуша уселся на крыльце. Выслушав суть дела, дежурный провел Юрия к начальнику милиции. В Кудеярове заведовал борьбой с хищением соцсобственности молодой капитан. Юрий протянул ему свое удостоверение личности. Капитан предложил садиться.
– Дежурный доложил, что вы по делу...
– отдавая удостоверение, сказал капитан.
– Правильно доложил, - ответил Юрий. И тут же, стараясь не утерять ни одной детали, рассказал капитану о разговоре Поросенка и Чайника, встречах с Поплавком и Самозванцевым.
– Есть, значит, артель?
– усмехнулся капитан.
– Есть, - пылко подтвердил Юрий.
– С курса, как говорится, вы не сбились, - вслух рассуждал капитан.
– А вы, товарищ, случаем, на флоте не служили?
– спросил Юрий. Оказалось, что Юрий и начальник воевали под командованием одного адмирала. Это их сразу сблизило.
– А помнишь...
– хлопая по плечу оператора, кричал капитан.
– А помнишь...
– тыкая пальцем в бок начальника, восклицал Можаев. Привлеченный шумом, в комнату заглянул дежурный милиционер.
– Что ж, браток, - сказал капитан, когда разговор, как бумеранг, вернулся к исходной точке, - подозрение еще не доказательство. Но с Самозванцевым надо ухо держать востро. От работников "Ремешка" мы уже имеем кое-какой материальчик.
– От Белорыбицына?
– догадался Юрий.
– Может быть, - уклончиво ответил капитан и достал из ящика фотографию дачи, богато оснащенной различными балкончиками, башенками и флюгерками.
– Вот видишь, браток? Вилла. А проживает в ней некая гражданка Бакшиш, полюбовница гражданина Самозванцева. Он-то и выстроил эту дачку, а оформил на Бакшиш. А мог он выстроить такую резиденцию на свою тысячу рублей в месяц? Сомнительно.
– Но ведь это давно должно бы вызвать у вас подозрение?
– Верно. Вызвало. Давно. Но сразу же не подберешь ключи. Факты нужны, браток, факты! Но постепенно картина проясняется. Вот, к примеру, в Красногорске случай был. Пассажир один в трамвае чемодан посеял. Доставили забытую вещь, как положено, в бюро находок. Прошло дней десять - никто за чемоданом не приходит. Вскрыли, видят: в чемодане новенькие кожи, прямо с завода. А ты, браток, учти: кожи эти в открытую продажу не поступают. Из них разный там ширпотреб делают прямо на комбинате...
– Воровство!
– воскликнул Юрий.
– Да это и ребенок догадается. Но другой вопрос: кто ворует?
– Нет ничего проще, - усмехнулся Юрий.
– Надо найти владельца чемодана!
– Это тоже не так просто, когда в Красногорске прописано триста тысяч человек. Но его нашли.
– Ну и все!
– возбужденно потирая руки, сказал Юрий.
– Допросили его, и он во всем сознался?
– А если, предположим, он сознался только в том, что купил эти кожи на базаре у неизвестного человека? Что бы ты делал дальше?
– Да-а, - растерянно протянул Юрий.
– Сложновато.
– И вот такие "сложноватости", браток, на каждом шагу. А ведь нужно еще уточнить многое: кто ворует кожи с комбината, что из них шьют, куда сбывают изделия? Дело проясняется постепенно... Вот пришел к нам ты, другой, третий... Да и сотрудники наши не спят... Разговор прервал дежурный милиционер, который смущенно доложил: - Там, на крыльце, этот гражданин (он кивнул на Можаева) оставил приятеля, так тот волнуется. Спрашивает, когда завтра передачу принимают... Юрий улыбнулся и встал.
– Я злоупотребил терпением своего друга. Мне пора идти. Рад, что мы встретились. Мне теперь легче станет на душе. Бывшие моряки простились.
– Так держи связь, браток, - напутствовал Юрия капитан.
– Есть держать связь! Мартын бродил вдоль фасада дома милиции и заглядывал в окна.
– Так вот. Март, - сказал Юрий, - пожалуй, не придется нам заниматься только своим делом, а Самозванцеву - своим. И Мартын, забыв о том, что "все молочное - его самое любимое блюдо", прошел мимо кафе "Ацидофилин", - так заинтересовал его рассказ Юрия о встрече с начальником милиции. Операторы шагали, не обращая внимания на болтающиеся над их головами круги и треугольники с перечеркнутыми гусями и коровьими головами; на задиристых коз, хождение которых по магистралям города забыли запретить. Оставлены были без внимания и веселенькие лаконичные плакатики "ШТРАФ ОДИН РУБЛЬ" (причем нигде не было указано, за что именно взималась такая сумма). На древних, вылинявших заборах ветерок шевелил свежие наклейки: "ОСТОРОЖНО: ОКРАШЕНО!"

Фельетон шестнадцатый

САДЫ ВОСЬМИРАМИДЫ

– Отец города у себя?
– проскользнув в приемную и. о. председателя Кудеяровского горсовета Закусил-Удилова, спросил Сваргунихин.
– Ой, вы меня напугали!
– воскликнула секретарша.
– Я даже не слышала, как вы вошли! Нет, нет! Туда лучше не ходите, - кивнула она в сторону кабинета, - у и. о. короткое замыкание. Уже голосом охрип, и на обоих кулаках синяки - стол-то дубовый все-таки.
– Кого?
– переспросил Сваргунихин и, бесшумно приоткрыв дверь, юркнул к Закусил-Удилову.
– Беда с этим новым сотрудником, - сочувственно вздохнула секретарша. Глух, бедняга! Ох, и даст ему сейчас жару наш и. о.! Действительно, из кабинета донесся хриплый вопль: - Кто посмел?! И следом наступила гробовая тишина.
– Мистика!
– поразилась секретарша.
– Укрощение укротителя!
– Кто посмел?!
– прохрипел Закусил-Удилов и уставился на храбреца телячьими очами.
– А, это ты!
– уже спокойно добавил он.
– Кому?
– по привычке приставил ладонь к уху Сваргунихин, но спохватился и уточнил: - Это я.
– Вовремя явился. Ну, выкладывай, что про меня говорят.
– Методами благоустройствия недовольны. Иркутьев из жилотдела в Красногорск писать собирается.
– Пусть пишет, - самоуверенно произнес и. о. председателя.
– Пока там читать будут, мы озеленение проведем. А тогда нам никто не страшен. Я превращу Кудеяров в рассадник зелени! В дремучий сыр-бор! Озеленю с головы до ног! А раз я сказал - значит, все!.. Так и будет. Ты чего улыбаешься? Сваргунихин мечтательно закатил припухшие глазки: - Легенда! Былина! Сады Семирамиды!
– Чьи?
– с подозрением спросил Закусил-Удилов.
– Семирамиды. Была такая царица, которая специализировалась на озеленениях.
– Ты что, читал про нее?
– Слышал, - сказал глухой.
– Это плохо. Если б книжку достать про царицыны методы... А то я лично подобрал кое-что насчет зеленых насаждений, но вроде не соответствует... Сваргунихин прищурился, разбирая названия на корешках книг: "Зеленая улица", "Белая береза", "Повесть о лесах", "Вишневый сад", "Книга о Лесе Украинке", "Русский лес".
– Не смею мешать мыслить, - сказал Сваргунихин. И исчез, как бесплотный дух. Закусил-Удилов грузно шагал по кабинету. Жалобно хрустел паркет. Испуганно звякали крышечки чернильниц. Тезисы, положения и резолюции роились в голове исполняющего обязанности. Вдруг одно из деловых соображений стало перерастать в конструктивное предложение, а затем обернулось проектом решения. Жирный закусил-удиловский лоб разгладился.
– И директиву области выполню и снова во славе буду! Через пять минут личный состав горсовета и всех стройремконтор Кудеярова был брошен на выполнение чрезвычайного задания. ...С той поры как состоялся общегородской девичий переполох по поводу приезда на гастроли знаменитого столичного тенора Красовского, кудеяровские старожилы не помнили более беспокойных часов. Всю ночь город бодрствовал. Едва привыкший спать по ночам кудеяровец смыкал очи, как под окном раздавался какой-то устрашающий лязг. Кудеяровец вскакивал, и тут ему в глаза ударял яркий прожекторный луч. Ослепленный и оглушенный представитель населения валился на подушки и торопливо глотал снотворное. Но забыться не удавалось. И без того короткометражный сон то и дело прерывался (мощным грохотом и истошными воплями "майна", "вира". Наиболее упрямые кудеяровцы изыскивали все же способы выспаться: они затыкали уши ватой, обматывали головы шерстяным ширпотребом, забирались под подушки и на несколько минут обрезали желанный покой. Но потом выяснялось, что кровать дрожит, как в ознобе, а пол и стены нервно вибрируют. Когда взошло солнце, то, пугая друг друга бледными после бессонной ночи лицами, появились на улицах первые прохожие. Глазам их предстало сказочное зрелище: за ночь обе доселе пыльные центральные магистрали города обросли деревьями! Густолапчатые липы бальзаковского возраста роняли на тротуары фиолетовую тень. Возле горсовета убедительно высилась мощная шеренга дубов. На балконе горсовета стоял Закусил-Удилов и вдаль глядел. Его телячьи очи горели преобразовательским огнем.
– А все-таки они выросли!
– воскликнул он голосом несгибаемого реформатора.
– Как мне было благоугодно! Войдет теперь Закусил-Удилов в самые анналы. Хватит быть "врио" да "и. о."! Воспользуюсь моментом - всех потрясу. Пока председатель на курортах полощется, а зам в больнице лежит, пора достигнуть высшей славы! Будет теперь моя Виктория Айсидоровпа довольна наконец... Игоря Олеговича обуревали тщеславные мысли.
– История меня не забудет... И еще посмотрим, чьи сады будут в хрестоматиях фигурировать - Восьмирамиды или удиловские. Мои-то как приказал, так и выросли! И, бросив руководящий взгляд на озелененную магистраль, Закусил-Удилов величавой поступью перешел с балкона в свой кабинет. В приемной слышались голоса. Вахтер удерживал кого-то рвущегося в кабинет.
– Нет его, - умолял вахтер, - выходной нынче. Завтра приходите, завтра!
– Да здесь он, - доносился сердитый мужской голое, - сейчас только на балконе видели!
– Подавай его сюда, подавай без задержки!
– сурово требовал женский.
– Кто это там превышает полномочия?
– пробурчал недовольно Закусил-Удилов.
– До чего житель обнаглел: в выходной день и то мешает жить. Дверь чуть-чуть приоткрылась и бесплотной тенью в кабинет проскользнул Сваргунихин.
– А ты почему еще на работе?
– вопросил и. о. председателя.
– Воскресенье же?
– Ночью, как приказали, авралил, - произнес Сваргунихин, - а сейчас мне душа не позволяет уйти, пока вы здесь, у кормила, так сказать... И потом публика там, внизу, скопилась... Несколько... активно настроенная... Так я думаю, может, вы меня на своей машине подбросите? Выйти можно со двора да там и отъехать...
– Не бойся, - покровительственно похлопал по плечу Сваргунихина Игорь Олегович.
– Держись возле меня, с начальством не пропадешь! Я из тебя личность сделаю! Вот назначат меня председателем горсовета... Дверь распахнулась с шумом и треском. На пороге выросли две фигуры полная женщина в пестром сарафане и пожилой мужчина в синем комбинезоне.
– Грабеж среди темной ночи!
– сказала женщина.
– Непорядок!
– подтвердил мужчина.
– Выкрали вишневое дерево из сада...
– Выхожу утром из дому, - перебила женщина, - и что ж я вижу? Не вижу я дубка в нашем дворе!
– По какому праву изъяли вишню? Мичуринский сорт, специально наливочный, собственноручно сажал...
– А я наш дубок знаю, на нем сердце вырезано и стрела. За эти сердечные дела у нас над Андрюшкой из семнадцатой квартиры суд чести был! И бегу я нынче в горсовет - встречаю этот дубок под вашим балкончиком!
– Мною указаний по поводу вишневых деревьев дано не было, - сказал Закусил-Удилов, хмуря свое жирное чело.
– Могли в темноте обознаться. Приняли вашу вишню за липу. И вообще заявляю официально: во дворах деревьев не брали!
– Не брали!
– передразнила женщина.
– Что ж он, дубок-то, пешие хождения совершает?
– А вы не шумите в общественном месте, - грозно сказал Игорь Олегович, здесь не положено голос повышать! В то время, когда вся страна отдает силы озеленению и благоустройству, вы разводите дискуссию по поводу отдельного ствола! Сознательнее надо быть! Вы скажите прямо: вы против озеленения? А про остальные дела договаривайтесь с товарищем Сваргунихиным. И Закусил-Удилов, бросив обнадеживающий взгляд на оторопевшего Сваргунихина, быстро вышел из кабинета. Но в приемной Игорю Олеговичу преградили дорогу новый Жалобщики и челобитчики.
– Не мешайте входу и выходу!
– поморщился и. о. председателя горсовета. Со всеми претензиями обращайтесь К моему помощнику. Посетители устремились в кабинет. Закусил-Удилов уже садился в машину, когда до него донесся разговор между Сваргунихиным и пострадавшими: - Дубок наш с сердцем...
– Кого?
– Да не "кого", а куда! Куда дели мое вишневое дерево?
– Кому?
– Незаменимый человек!
– молвил Закусил-Удилов, захлопывая дверцу машины.
– Такого только на жалобах и держать! И как только его Калинкин выпустил? Да, бывают ошибки и у работников областного масштаба. Около минуты машина катилась вдоль озелененной улицы, но за перекрестком, над которым уже вторые сутки висел светофор, деревья кончались. Замелькали щербатые, покосившиеся заборы с надписями: "Осторожно: окрашено!" Гуси, которые еще не усвоили всех пунктов инструкции об уличном движении, беспечно фланировали по мостовой. И шоферу все время приходилось то резко притормаживать, то круто сворачивать в сторону, то беспрестанно сигналить. Закусил-Удилов рассвирепел.
– Гони невзирая!
– приказал он. Но развить скорость автомобиль так и не успел. Возле городского парка дорогу преградила толпа.
– Тут транспорт бессилен, - сказал водитель и затормозил.
– Сейчас я наведу порядок, - пробурчал Игорь Олегович, вылезая из машины.
– В двадцать четыре секунды!
– Вот и он, - сказали в толпе.
– Пусть объяснит эти древесные махинации. Народ отдыхать хочет, а с парком что сделали?! С дороги горпарк был виден как на ладони. На светлых песчаных дорожках, по которым в воскресные дни гуляли молодые кудеяровцы с молодыми кудеяровками, чернели груды земли. На месте липовой аллеи, любимого убежища влюбленных, зияли ямы. По газонам и клумбам пролегли гофрированные тракторные колеи, - Недовольство высказываете?
– нахмурил свое жирное чело Закусил-Удилов. Вы, что ж, против озеленения города? Против директив области? Вопрос был детально обсужден. Слушали, так сказать, постановили. Коллегиально!
– и помидорные щеки гневно заколыхались.
– Если вы коллегиально решили уничтожить городские парки, - крикнул кто-то, - то такие коллегии...
– Но, но!
– разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, грозно молвил Закусил-Удилов.
– Полегче с оргвыводами. Вы, что ж, против коллегиального руководства? Против власти на местах? Может, вы осуждаете не только зеленое строительство, но и строительство вообще? Я это учту... Ваша фамилия, гражданин? Толпа тем временем росла. Люди приходили к воротам парка, чтобы, как обычно, провести в прохладе рощи несколько часов жаркого летнего воскресенья. Но, узрев разрушение аллеи и дорожки, присоединялись к негодующим. На шоссе рядом с закусиловским автомобилем уже стояло несколько машин. Затормозил рейсовый автобус "Кудеяров - Красногорск". Из него выбрались на дорогу пассажиры. Среди них была пожилая женщина в пенсне.
– А из-за чего тут народ толпится?
– удивилась она. Близстоящие кудеяровцы сразу ввели приезжих в курс дела.
– Озеленение методом раззеленения!
– подвел итог кто-то.
– Ну, сейчас я с этим Закусилом поговорю, - и женщина двинулась к маячившей невдалеке фигуре и. о. предгорсовета.
– Эх, вы!
– пробираясь через толпу, говорила она стоящим вокруг.
– Да если бы я была кудеяровкой, разве я это дело так оставила? Вы что ж, не видите? Закусил-то ваш мякинная голова! Гнать его надо взашей с должности! А вы небось думаете: область, мол, все сама сделает? Эх, вы! Области тоже помогать надо!
– Дискуссию будете открывать на профсоюзном собрании!
– заслышав голос пожилой женщины, рявкнул Закусил-Удилов.
– А смутьянничать здесь я не позволю! Агитаторша нашлась! Ты знаешь, против кого агитируешь? Женщина подошла к и. о., поправила пенсне и сказала: - Где ты взял в долг совесть? Да как у тебя язык поворачивается меня, старуху, на "ты" называть? И как ты можешь в глаза народу смотреть, когда тебе перед ним надо на коленях стоять?
– Но-но!
– сказал Закусил-Удилов, но уже без особой уверенности в голосе. (А кто ее знает, эту старуху, может, депутат или из ЦК?) - Слушай, когда тебе правду говорят. Не хотела бы я быть твоей матерью позора не оберешься из-за такого сына! Ведь ты что за два только дня натворил? Парк изуродовал, деревьев сколько погубил, денег, труда... А ведь придется насаждения твои через две недели выбрасывать на свалку - не приживутся. Кто же среди лета пересадки-то делает? И улицы все будут в ямах - вон, как эти дорожки... Говорят, коллектив, коллектив... А ежели во главе коллектива стоит вот такой, то и коллективу будет плохо. Сколько сил-то на борьбу с тобой уходит, сколько нервов!
– Вот-вот, - не выдержав, вмешался один из кудеяровцев, - если кассир этого же парка растратит семнадцать рублей сорок копеек, его под суд. А вы угрохали тысячи рублей на липы и дубки, да еще ремонт парка влетит в копейку... Я уже не говорю о благоустройстве: после вашего мелкого ремонта Кудеяров стал нуждаться в капитальном!.. И что вы думаете? Ну, снимут его. И все! Государство убытки из казны заплатит. Закусилу никакой ответственности! Тут, граждане, какое-то недоразумение в уголовном положении.
– И Закусил об этом знает!
– подхватила женщина.
– Да что говорить-то! За такие дела тебя народ возьмет да и переизберет! А кем ты будешь тогда?
– Что?!
– заорал Закусил-Удилов.
– Да за такие слова... Да это бунт! Порицают действия исполнительных органов! Массовая агитация за свержение меня! Откуда взялась эта гражданка? Не наша это гражданка, товарищи! Дайте немедленно документы! "А вдруг все-таки депутат?
– угрюмо подумал Закусил-Удилов.
– Вроде где-то я видел эту старушечью личность". Помидорные щеки и. о. немного поблекли от волнения.
– А у вас, гражданочка, есть полномочия со мной, как с представителем исполнительной власти в городе Кудеярове, разговаривать в таком тоне?
– Есть полномочия, - кротко отвечала гражданка и, достав из кармана своего полотняного пиджачка коричневую книжечку, вручила ее Игорю Олеговичу. Если бы Закусил-Удилову было предъявлено любое удостоверение, даже депутата Верховного Совета, он бы знал, как реагировать. Но взяв в руки коричневую книжицу, он растерялся. Долго перебирал губами, кровь то приливала к его толстым щекам, то отливала.
– Зайдите ко мне, пожалуйста, завтра в горсовет, - отдавая документ, пробормотал Закусил-Удилов.
– Я выслушаю ваши замечания! И. о. предгорсовета, исподлобья глядя на окружающих, зашагал к своей машине. Пожилая женщина спрятала в кармашек коричневую книжицу. Это был паспорт гражданина СССР, выданный Калинкиной Пелагее Терентьевне.

Фельетон семнадцатый

УТОПЛЕННЫЕ ИЛЛЮЗИИ

Личная купальня Закусил-Удилова была похожа на ярмарочный балаган: дырявые фанерные стенки, брезентовый купол. Казалось, что смыло его речной волной во время красногорского карнавала-маскарада, вынесло на стрежень да и увлекло к кудеяровскому берегу. Здесь маскарадный балаган поставили на сваи и окрестили купальней. А Виктория Айсидоровна приказала установить грозное предупреждение: "ВПЛЫВ ПОСТОРОННИМ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ". Но сегодня в закусиловскую купальню пробрался один посторонний гражданин. На воде, под дощатым полом балагана, как поплавок, покачивалась его голова. Взор гражданина был устремлен в одну точку. Точка находилась на противоположном берегу. "Эх, - думала голова, - какой момент люди упускают! Сидит начальник облторга на самом солнцепеке, и никто не догадается его лысину газетным кульком прикрыть! Мельчают люди. Не то что мы, огонь, воду и сокращения штатов прошедшие! Я, например, в солнечный день всегда с собой запасную ермолку ношу! Начальник для меня самое дорогое, когда он улавливает мою мысль". Но Тимофей Прохорович Калинкин не улавливал мыслей Умудренского. Он был поглощен соревнованиями по плаванью на первенство области. Высокий крутой берег реки по количеству зрителей напоминал трибуну стадиона. Тимофей Прохорович сидел несколько в стороне. Рядом с ним Юрий Можаев готовился к съемке Нади Калинкиной, которая должна была участвовать в четвертом заплыве. Благуша собирался снимать тот же заплыв с лодки. Покрикивая на гребца, он метался вдоль водной дорожки в поисках наиболее эффектной точки съемки. Умудренского соревнования не интересовали. С тех пор как заговорщики осрамились во время киносъемки и Сваргунихин вынужден был уйти с работы, Умудренского не оставляли тяжелые предчувствия. При каждом звонке он вздрагивал - ему чудилось, что его вызывает начальство, чтобы сказать ему какие-нибудь нехорошие слова. Любое движение брови Тимофея Прохоровича вызывало у него невроз желудка. Желая во что бы то ни стало вернуть себе расположение руководства, начахо решил переговорить с Тимофеем Прохоровичем по душам. Но где это сделать? Нужна была случайная встреча в выходной день на нейтральной почве. Такой почвой для Умудренского оказалась вода.
– Я встречу его на речной дорожке и поговорю с ним наедине, как пловец с пловцом, - рассуждал начахо. И вот он сидел под купальней Закусил-Удилова и ждал момента, когда Калинкин поплывет к себе домой, на эту сторону. "И нравится лысому черту тот муравейник!
– непочтительно думал Умудренский, не сводя глаз с любимого начальника.
– То ли дело здесь, на пляже, - интеллигентные люди, воспитанное общество..." В этот день общество, собравшееся на даче, состояло из Викиных родственников и номенклатурных знакомых. Сидр Ерофеич Спотыкач, специалист в области томатных соков, член редколлегии журнала "Помидорник-огородник" и родной папа Виктории Айсидоровны, лежал под зонтом. В той же овальной тени нашел пристанище двоюродный брат Вики - Николай Николаевич. Родственники и девушки называли его ласково - Кока-Коля. Глаза Сидра Ерофеича, скрытые под пенсне-светофильтрами, и глаза Коки-Коли, спрятанные под темными, как донышка пивных бутылок, очками, были устремлены на стеклянное дуло коньячного сосуда, торчавшее из песка. В двух метрах к северо-востоку от зонтика восседали две дамы: дама, не представляющая интереса ни с какой точки зрения, и дама, представляющая интерес.
– Так вот, в этой самой переводной книге "Вдвоем лучше, чем втроем", сказала дама, не представляющая интереса, - выведен один герой. Он красив, как полубог, и у него все зубы свои. Не то что мой Ваня... Иван Иванович Иванов-Иванов походил на оплывшую свечу, В данный момент он стоял по щиколотку в воде и растерянно шлепал толстыми губами: - Мипфа, шмашматр прамшам...
– Миша, пошарьте правее, - перевела Вика.
– Сейчас достанем, один зуб я уже нащупал, - прошептал усатый Миша и, глотнув воздуху про запас, снова скрылся под водой.
– Первый раз вижу, чтобы теряли челюсти во время купанья, - сказал худой высокий мужчина в трусиках на застежке "молния" и с фотоаппаратом через плечо.
– Когда, Иван. Иванович, следующий раз будете принимать водные процедуры, кладите зубы на полку. Вода забурлила, закрутилась воронкой. Из омута показалось Мишино покрасневшее лицо. Отдуваясь, он вышел на берег. Круглое лицо угодливо улыбалось, и редкие волоски усиков, подсохнув, снова топорщились. Разноцветные, словно у ангорского кота, глаза хитро поблескивали. Он вообще так походил па кота, что когда открывал рот, все ждали, что сейчас раздастся мяуканье. Даже собаки лаяли на него как-то. по-особенному, не так, как на обыкновенных людей.
– Я вас, Иван Иванович, обслужу, - вполголоса заявил Миша.
– Эту не найдем - я вам новую челюсть достану, высший сорт. Это будет пахнуть полусотней. Завтра же обслужу! Слово "обслужить" в его устах звучало, как "обвести вокруг пальца". Он говорил всегда очень тихо или шепотом, в от этого каждая фраза его приобретала особую ценность и звучала заговорщицки.
– Миша, я всегда восхищаюсь вашим белорусско-балтийским акцентом, сказала Вика, сверкнув светофильтрами.
– Но я вам уже не верю; вы обещали давно мне устроить афганскую подушку-думку. В моей коллекции не хватает именно такого экземпляра.
– Не делайте мне больно, - прошептал Миша, - у меня сердце не из пластмассы, оно отвечает за мои слова. А я сказал: будет у вас и афганская и эта... как ее?.. иранская. Это пахнет тремя сотнями.
– Когда Миша говорил, ангорские глаза бегали так, словно он читал в воздухе невидимую книгу. ...Умудренский натерпелся страху во время челюстно-спасательных работ. Выяснилось, что никто из собравшихся, кроме Миши, плавать не умеет, и поэтому ему пришлось лезть в воду. Начальник АХО боялся быть замеченным и попасть в скандал. Поэтому когда Миша выныривал, Умудренский поспешно прятал голову в воду, и наоборот: когда Миша скрывался под водой, голова начахо всплывала, как мина. Но вот Миша вылез на берег, и все пошли под зонт пить коньяк. Умудренский облегченно вздохнул и прислонился к осклизлому якорному канату. За час сидения под купальней начальник АХО, кроме простуды, получил ряд сведений из жизни Виктории Аисидоровны и ее родственников. Прежде всего ему стало ясно, что тощий фотограф и Миша никаких родственных отношений с семейством Спотыкач не имеют. Одного пригласили для съемок, другого - чтобы через него достать кожаное пальто для подарка Закусил-Удилову. Из разговоров Умудренский понял, что сам Игорь Олегович только что приехал на дачу и лег спать после ночного озеленительного аврала; что оспу женщины, следящие за своей внешностью, прививают не на руке, а на ноге, и что Закусил-Удилов в ближайшее время, несомненно, станет предгорсовета. Под мостом купальни бурлила жизнь. В щели между досками прорывалось солнце, и его лучи, как биллиардные кии, ударяли в песчаное дно. Длинноногие жуки фланировали перед самым носом Умудренского. Какие-то рыбешки неизвестной породы то и дело тыкались мордами в колени начальника АХО. Любопытный рак долго ощупывал большой палец левой ноги, и Умудренскому с трудом удалось избавиться от его клешней. Какая-то лягушка-базедик вытаращила на начахо свои глазищи, словно спрашивая: "А это еще что за земноводное?". Умудренскому стало жалко самого себя. "Им хорошо, - подумал он, - у них жабры... А тут сидишь, как..." Но подкупальные жители так и не узнали, с кем из них хотел себя сравнить начахо: Умудренскому в, нос залетела не то мошка, не то мушка, и он оглушительно чихнул; Чихнул и зажмурился от страха: вдруг хозяйка балагана услышит? Когда же он вновь раскрыл глаза, то все было по-прежнему мирно, если не считать разбежавшихся жуков и пропавшей неизвестно куда лягушки. Умудренский посинел и весь дрожал. Ему хотелось на землю, к людям, но он понимал, что это невозможно. Пляж представлял собой часть дачного участка Закусил-Удилова. Постороннему человеку появляться в пределах его владения не рекомендовалось. Лучшего же места для перехвата Калинкина нельзя было найти. Приходилось самоотверженно ждать. Проклиная любовь Тимофея Прохоровича к водоплавательному спорту, Умудренский тоскливо наблюдал за противоположным берегом. Высокий правый берег то затихал, когда на водных аллеях разгоралась азартная борьба, то грохотал аплодисментами, когда объявляли победителей.
– Заплыв сто метров брассом выиграла сотрудница Красногорского бюро находок Надежда Калинкина!
– объявил диктор. Умудренский видел, как, вскочив на ноги, хлопал в ладоши Тимофей Прохорович; как оператор в соломенной шляпе, подобравшись к судейскому столику, снимал победительницу; как другой оператор, плававший на середине реки в лодке, сам сел на весла и стал грести, держа курс на купальню. "В гости едет, - подумал Умудренский, - наверное, выпить-закусить захотелось. А хозяева-то зачокались, не замечают..." Лодка была еще на середине реки, и гости Вики не обращали на нее внимания: мало ли лодок бродит вокруг! Кроме того, атмосфера под зонтом была накалена: Иван Иванович Иванов-Иванов просил Мишу продолжить поиски стоматологического инвентаря, а дамы его темпераментно поддерживали.
– Выпьем под рыбку-шпроту.
– чересчур бодро провозгласил Кока-Коля, хватаясь за рюмку.
– Лучше выпить что-нибудь, чем томатный сок, - и он чокнулся с Сидром Ерофеичем.
– Я лично "за", - быстро согласился многоопытный член редколлегии.
– Нырнуть - это можно, - без энтузиазма сказал Миша, - но зубы все равно я разглядеть не могу: вода мутная.
– Эти люди, - сказала жена Коки-Коли, дама, представляющая интерес, и ногой показала на тот берег, - эти люди со своими заплывами взбаламутили весь песок. Не понимаю, как можно так отдыхать и развлекаться! Собирается большая компания совершенно незнакомых людей, портят друг другу нервы и называют себя болельщиками. Наше счастье, что мы отделены рекой от этой публики.
– Так в этой самой переводной книге "Вдвоем лучше, чем втроем", - сказала дама, не представляющая интереса, - описывается одна героиня. Она красива, как полубогиня, и он тоже.
– Нет ли там описания фасонов?
– заинтересовалась Вика.
– Нет, там все героини ходят без платьев. Ваня, отвернись, тебе вредно слушать такие разговоры!
– А что? Вам нужно платье из Дома моделей?
– зашептал Миша.
– Это будет пахнуть всего сотней! Из дачи, по тропинке, прямо на пляж бежала маленькая серенькая тварь на ножках-спичках. Кустики белены по сравнению с ней казались баобабами. Время от времени собачка останавливалась, сучила носиком, и ножки ее Даже от слабого ветерка дрожали. Морда у этого микроорганизма была вполне светской: вокруг глаз большие черные пятна, и казалось, что собачка тоже носит светофильтры.
– Какой холосенький! Дусик - Мусик - Тусик - Пусик - Кусик!
– хором закричали женщины. Жена Коки-Коли, дама, представляющая интерес, вскочила с песка и заключила Дусика-Мусика и так далее в свои объятия.
– Вот теперь, маэстро, - сказала она томно, - вы можете меня сфотографировать - Могу достать таких собачек, - тихо сказал Миша, ни к кому конкретно не обращаясь, - в неограниченных количествах. Это будет пахнуть полсотней с хвоста. Посмотрев на кошачью физиономию Миши, собачка еле слышно тявкнула.
– И такая может укусить, - сказал Миша задумчиво, - я уж лучше пойду нырну.
– Маэстро, я жду, - сказала дама, представляющая интерес, прижимая к себе микроорганизм.
– Я сделаю из вас натюрморт, - сказал несколько захмелевший фотограф, ведя жену Коки-Коли к реке.
– Встаньте по калено в воду. В свободную от песика руку возьмите вот эту рюмку и дышите в такт волне. Снимите темные стекла. Глядите вдаль.
– К нам едет лодка, - сказала дама с собачкой.
– Не миргайте!
– закричал фотограф, сверкнув мелким, как застежка "молния", рядом зубов.
– Не миргайте! Вы мне весь аппарат испортите! А я, кстати, знаю, кто на той лодочке плывет. Оператор кинохроники! Их тут двое - Можаев и Благуша. Так вот это Благуша.
– Выпьем за кинематографию!
– закричал Кока-Коля.
– Я лично "за"!
– поддержал Спотыкач. Будучи старейшим членом редколлегии журнала "Помидорник-огородник", он привык всегда соглашаться с чужим мнением и таким образом пережил одиннадцать редакторов. На берегу Мартын был встречен Викой и теми из ее гостей, кто еще мог передвигаться на своих ногах.
– Поезжайте обратно, - сказал Мартын лодочнику, - вы еще понадобитесь Можаеву! Простите, - обращаясь к Вике, продолжал он, - хотя сторонней ноге и запрещено ступать на этот берег, но я должен сделать несколько кадров.
– Пожалуйста, - обрадованно сказала Вика, жестами приглашая своих гостей подойти поближе.
– Это займет несколько минут, - сказал Мартын.
– Всего два кадра. Общий вид того берега.
– А почему бы не этого? Когда здесь находятся такие дамы?
– Вика обиженно надула губки и отошла.
– Ах, милочка, ты даже не можешь очаровать этого молодого человека настолько, - сказала жена Коки-Коли, - чтобы он нас вставил в фильм. Мартын и ухом не повел, хотя прекрасно слышал слова Коки-Колиной супруги. Пробормотав: "Капуста гарна, та кочан гнилий", он продолжал работу.
– У операторов, Виктория Айсидоровна, - прошептал Миша, - всегда много денег. И они любят кожаный ширпотреб. Может быть, этот товарищ из кино тоже купит кожаное пальто? Я могу и его обслужить. Это будет пахнуть...
– Номенклатурно!
– восторженно сказала Вика.
– Миша, уговорите его купить пальто, и мы с ним завтра поедем к вашей Маргарите. Я хотела бы, чтоб все кожпальто раскупили приезжие: мой Игорь тогда был бы одет уникально...
– А оператору этому можно доверять?
– спросил Миша.
– Глупые вопросы, когда дело касается моих знакомых, - отрезала Вика.
– Я его знаю еще по Красногорску. Он меня снимал. А здесь он всего на три-четыре дня. Вот его товарищу, Можаеву, я бы не доверила... Впрочем, может быть, вы не уверены, Миша, что сумеете его уговорить?
– Вы делаете мне больно, - сказал Миша шепотом.
– Если у него есть деньги, я его заставлю купить пальто. И Миша, расправив усы, шагнул к Мартыну. Разговор происходил в купальне, над Умудренским. Шепот Миши из-за треска киноаппарата расслышать было невозможно, хотя начальник АХО и напрягал барабанные перепонки. Может быть, он и уловил бы что-нибудь из конфиденциального разговора, но полученный в результате долгого общения с водной стихией насморк не дал ему возможности удовлетворить любопытство. Каждые полгоры минуты в носу его начинало щекотать так, будто туда засунули четвертушку нюхательного табаку. И Умудренский, чтобы не выдать себя чихом, вынужден был прятаться под воду и там чихать. Когда после одного из чихов голова начальника АХО всплыла на поверхность, на противоположном берегу произошли большие события. Тимофей Прохорович бросился в воду и поплыл к своей даче, а Можаев усадил в лодку Надю Калинкину и повез ее к середине реки. "Пора, - решил Умудренский, заметив, что непосредственный начальник уже достиг середины реки.
– Самое время выплывать наперехват! Господи, улови мою молитву!" И, оттолкнувшись от якорного каната, Умудренский выплыл из-под купальни. Фыркая и отплевываясь, он набирал скорость. За ним тянулся мыльнопенистый след.
– Нас подслушивали, - громким шепотом произнес Миша.
– Знаете, чем это пахнет? Этот тип сидел под купальней!
– Вы думаете, коллега, - наклонился к Мише фотограф, - он плывет прямо в уголовный розыск? Вы травмированы действительностью. А при вашей профессии нервы ни к чему.
– Мне так часто делают больно, - доверчиво прошептал Миша, - что приходится на ночь пить люминал. У меня же в груди сердце, а не пламенный мотор.
– Пейте коньяк, - провозгласил Кока-Коля, наливая рюмки себе и Сидру Ерофеичу.
– Выпьем за люминал!
– Я лично "за"!
– поддержал член редколлегии журнала "Помидорник-огородник".
– Смотрите, - сказала Вика, - этот самый, из-под нашей купальни, встретился с другим, и они о чем-то спорят. Безумие! Там же два метра глубины! ...Умудренский бодро чихнул и произнес: - Добрый день! Теплая сегодня вода, Тимофей Прохорович!
– А-а, Умудренский, каким течением тебя сюда занесло?
– У меня к вам персональный разговор частного характера. Я хочу, чтобы вы уловили мою мысль.
– Выбрал место для беседы! Зайди завтра К концу дня ко мне - поговорим.
– На работе обязательно помешают, Тимофей Прохорович. И потом ждать целый день у меня организм не выдержит. А-апчхи! Я что хочу сказать: ваше отношение ко мне для меня самое дорогое. Это Сваргунихин во всем виноват. А из-за него я теперь страдаю. Чувствую, доверия прежнего нет...
– Глупости!
– отмахнулся Тимофей Прохорович и увеличил скорость. Умудренский начал отставать.
– ...самое дорогое...
– услышал сзади начальник торга, - ...не переживу... "Вот привязался, - подумал Калинкин.
– Убогий он какой-то... Стонет, ноет. Впрочем, все это мелочи/Главное, что он болеет душой за дело". Тимофей Прохорович оглянулся и чуть не пошел ко дну от удивления: Умудренского на поверхности реки не было.
– Может, нырнул?
– вслух подумал начторга и огляделся. На высоком правом берегу продолжали шуметь болельщики. Несколько лодок плавало вдали. Начахо не было. Калинкин обеспокоился. Вдруг метрах в пяти из воды выскочила голова Умудренского и, слабо крикнув: "Спа!" - снова скрылась под водой. "...сите..." - в ужасе домыслил Тимофей Прохорович и нырнул. Утопающий, очевидно, был уже без сознания и поэтому вел себя культурно: не пытался схватить спасителя за шею и утянуть его на дно. Калинкину удалось сравнительно легко извлечь Умудренского на поверхность и начать буксировку своего подчиненного к земле. Ближайшей точкой берега был закусил-удиловский пляж. Туда и направился Тимофей Прохорович. На помощь ему уже плыли Надя и лодка с Юрием. Когда Умудренского вытащили из лодки на песок, утопленник был весь синий. Особенно посинели живот, грудь и ноги до колен. С него быстро сбегала вода. Через минуту он был уже сухим.
– Ваня!
– кричала дама, не представляющая интереса.
– Уйди отсюда! Тебе вредно смотреть на утопленников. Смотри на меня.
– И такой ужас случился на нашем пляже!
– с любопытством сказала Вика.
– У вас нет осводовской аппаратуры, - зашептал Миша, - я вам могу устроить несколько спасательных кругов... Это будет пахнуть...
– Жертва крушения на море жизни!
– философски заметил тощий фотограф. Человек хлебнул горя! Вернее, воды! Надя и Мартын делали Умудренскому искусственное дыхание. Но вот утопленник чихнул и сел. Миша и фотограф от неожиданности отскочили в сторону. Кока-Коля обалдело покрутил головой, недрогнувшей рукой налил рюмки и спросил Сидра Ерофеича: - Ты когда-нибудь видел, как оживают люди? Нет, в трезвом виде ты этого никогда не видел. Нет, нет и нет...
– и Кока-Коля утвердительно покачал при этом головой.
– Да, да, да, - согласился Спотыкач, качая при этом головой отрицательно.
– Так выпьем за оживающих!
– сказал Кока-Коля.
– Я лично "за"!
– Что с тобой?
– спрашивал Умудренского Калинкин. Его мохнатые брови взволнованно шевелились, - Как ты себя чувствуешь?
– Организм не выдержал, - грустно, сказал начахо.
– Сердце...
– Но вы же весь синий, - удивилась Надя.
– Это что-то странное. Вас надо сейчас же в больницу, немедленно! Немедленно!
– Не надо!
– испуганно вскрикнул Умудренский.
– Это просто так... У меня трусы линяют...
– От долгого пребывания в воде любая материя начинает линять, - сказал фотограф многозначительно.
– Не любая, - зашептал Миша, - я могу достать такой отрез на трусы... И вообще сколько всего можно было бы достать, если бы Тимофей Прохорович был своим человеком. И сам денег не зарабатывает и другим не дает... Микрособачка Тусик-Мусик и так далее выскочила из-под зонта и, пискливо тявкнув, сделала стойку. Все оглянулись. Со стороны дачи по тропинке шел к пляжу мужчина в голубой фуражке В руке у него была большая коробка.
– Прошу прощения, - сказал мужчина.
– Заходил я на дачу к товарищу Калинкину, там сказали, что он здесь, у соседей. А мне нужно вручить заказ лично и немедленно - продукт ждать не может.
– Какой заказ?
– Брови Тимофея. Прохоровича изогнулись вопросительными знаками.
– Обыкновенный, торт-мороженое, прямо из холодильника. Распишитесь в получении.
– Ничего не понимаю, - пробормотал Калинкин.
– Съедите - поймете, - сказал посыльный.
– Вот здесь проставьте часы, когда заказ вручен. Спасибо, питайтесь на здоровье. Торт был монументален. Очевидно, заказчик не щадил затрат. Когда торт отнесли под тент купальни и открыли крышку, все увидели витиеватую шоколадную надпись: ДОРОГОМУ, УВАЖАЕМОМУ ТИМОФЕЮ ПРОХОРОВИЧУ, СПАСШЕМУ МЕНЯ ОТ ГИБЕЛИ В РЕЧНЫХ ПУЧИНАХ - БЛАГОДАРНЫЙ УМУДРЕНСКИЙ. Титмофей Прохорович гневно сдвинул брови. Надя, Мартын и Юрий хохотали. Вика, фотограф, Миша и жена Коки-Коли тупо смотрели на торт. Иван Иванович улыбался и радостно шлепал резинкой своих трусов. Его улыбка говорила; "Мороженое можно есть и без зубов!" - Какие предусмотрительные люди у тебя в аппарате, - сказала Надя брату. Он уже утром знал, что среди дня будет тонуть и что именно ты спасешь его.
– Но дал маху, - сказал Юрии.
– Он считал, что доставка на дом всегда совершается с опозданием часа на три, а оказалось, что в Кудеярове заказ выполняют точно в срок. Очень любопытная ситуация, очень...
– Впрочем, - сказала Надя, по-тимофеевски выгибая брови, - все это мелочи. Надо быть выше их. Главное, что Умудренский предан нашей торговой системе. Умудренский, пугливо озираясь, пополз, как саламандра, К воде. "Вот, черт возьми, - с досадой подумал Тимофей Прохорович.
– Опять попал в смешное положение. То с пальмами, то с тортом... Что такое? Или мне люди попались такие мелкие, или я разучился с людьми работать?.." В другой раз Калинкин махнул бы рукой и подумал: "Все это мелочи, надо быть выше их". Но сейчас, когда этот его любимый девиз только что был произнесен Надей, он уже не казался ему таким внушительным и принципиальным. Тимофей Прохорович начал уже было сердиться на сестру за "неуместную насмешку". Но потом сообразил, что насмешка, пожалуй, была вполне уместна, и обратил гнев на самого себя: "Куда я глядел раньше? Почему я просмотрел Умудренского? Как сумел Сваргунихин уйти с работы "по собственному желанию"? Хватит! Вот сейчас я скажу Умудренскому несколько теплых слов..." Тимофей Прохорович насупил брови и обернулся. Начахо на песке не было. Голова бывшего утопленника виднелась уже на середине реки. И как раз в тот момент, когда Калинкин взглянул на Умудренского, тот оглянулся. Сослуживцы встретились взглядами. И начахо прочел в глазах начальника торга такую резолюцию, что ему стало страшно. Ноги и руки Умудренского подкосились, и он чуть не пошел на дно - на этот раз по-настоящему. Но последним усилием он выплыл на поверхность, добрался до берега и смешался с народом. Тимофей Прохорович, Надя и операторы направились к забору, отделявшему владения Закусил-Удилова от дачи Калинкиных- Персональный торт остался в купальне. "Избранное общество" молча следило за уходившими. Шагавшая впереди Надя неожиданно остановилась, повернулась лицом к брату и операторам. Облизнув мизинец, она поправила ресницы и сказала томно: - Шик-модерн! Это чудесно, что они уходят! Мы остаемся в своей узкономенклатурной среде! Затем Надежда кокетливо сощурила глаза и произнесла свистящим голосом: - Пусик! Не смотри на них - тебе вредно смотреть на людей! И тут же Калинкина повернулась и как ни в чем не бывало продолжала путь. Юрий хохотал, поглядывая на Вику. Мартын не сводил с Нади восторженных очей. Тимофей Прохорович улыбался, хотя считал, что сестра поступила несколько грубо и невоспитанно.
– Чтобы перевоплощаться, надо иметь талант, - громогласно заявила Вика. Я, например, в вашем исполнении себя совершенно не узнала.
– И я тоже, - подтвердила дама, не представляющая интереса. Тимофею Прохоровичу, очевидно, хотелось как можно скорее остаться одному, поэтому он ускорил шаг. Молодые люди несколько отстали.
– Ну и публика коллекционная на даче у Вики собирается, - сказала Надя. Прямо гербарий. Один Миша чего стоит: цепляется, как репей, к каждому человеку...
– Такая у него профессия, - сказал Мартын, - доставала обязан к покупателю прицепляться.
– Доставала?
– усмехнулся Юрий.
– А что, он птичье молоко, к примеру, может достать?
– Насчет молока я с ним не балакал, - усмехнулся Мартын, - а вот кожреглан он мне хотел устроить. И, заметив, как насторожился Юрий, Благуша добавил: - Частного пошива, исключительно по знакомству, как человеку с великими деньгами... И Мартын, добродушно улыбаясь, поведал Юрию И Надежде содержание происшедшего меж ним и Мишей диалога.
– Это же очень важно!
– загорелся Юрий.
– Мы на горячем следу! Ты, разумеется, согласился купить пальто? Мартын рассмеялся: - На те сто карбованцев, какие ты завтра получишь в ломбарде? Юрий схватился было за голову, но, выяснив, что Благуша не сказал еще Мише ни "да", ни "нет", успокоился. Затем Можаев стал развивать свои план глубокой разведки. По лицу Мартына гуляла такая снисходительная улыбка, что Можаев в конце концов взорвался: - Ты считаешь, что все это бесполезные затеи? Да?
– Почему бесполезные?
– сказал Мартын, взглядом призывая Надю на поддержку.
– Простое баловство... Чем бы хлопчику ни тешился... Но Надя не ответила на улыбку Благуши.
– У меня в бюро находок, - очень серьезно сказала она, - был интересный случай. Тоже связанный с кожаными делами... И Надя рассказала операторам историю невостребованного чемодана закройщика Никодимыча.
– Ну что, Фома-неверующий?
– воскликнул Можаев.
– Кто прав? Надя, вы спасли мой авторитет в глазах этого улыбающегося гражданина! Но Благуша на этот раз не улыбался. Помолчав минуту, он сказал: - Так я через полчасика зайду к Закусилихе и договорюсь с этим репейником о встрече на завтра... ...
– Тортик они оставили мне, - жмурясь, как кот, которого почесали за ухом, прошептал Миша.
– А я-то боялся, что они и мне тоже сделают больно...
– Блаф нашф праш, - нетерпеливо бормотал Иван Иванович.
– Ваня, тебе вредно есть холодное. В этой книге, где двое лучше, чем трое...
– Выпьем по этому поводу!
– Я лично "за"!
– Не делайте мне больно, этот кусочек мой...
– Давайте споем что-нибудь избранное, любимое... И кто-то затянул дребезжащим сопрано: А жить уже осталось так немного-о-го... И нестройный хор голосов подхватил: И на висках белеет седина... А между тем высокий противоположный берег жил своей жизнью, пел свои песни: Чтобы тело и душа Были молоды, были молоды, были молоды, Ты не бойся ни жары и ни холода, Закаляйся, как сталь! Песня неслась над рекой, и ее подхватывали купальщики, болельщики, спортсмены. Белые пассажирские теплоходы и баржи с грузами для новых городов и больших строек, караваны плотов - все держались поближе к правому берегу, высокому и жизнерадостному, а на долю индивидуального песочка доставались только волны. Они били по купальне, раскачивали фанерный щит с надписью: "ВПЛЫВ ПОСТОРОННИМ СТРОГО -ВОСПРЕЩАЕТСЯ" - и заставляли тоскливо скрипеть доски помоста.

Фельетон восемнадцатый

...ДЛЯ ПОТОМКОВ

ДНЕВНИК. БОМАРШОВА-МЛАДШЕГО

25 июля

Я сам расскажу о папе и о себе. Ах, как трудно будет писать историю литературы, если я не оставлю потомству хотя бы частицу известных мне фактов! Этого, с необходимой для грядущих биографов ясностью, нельзя сделать ни в драме, ни в комедии... Поэтому я решил, что пьес писать не стоит. Буду, как Гоголь, - сожгу те три акта, которые мною уже созданы! "Камин горит. Огнем охвачены, в последний раз вспыхнули слова любви..." Отныне я буду творить дневник. Он ляжет в основу будущих мемуаров. Конечно, кое-что потом придется сократить и отредактировать: некоторых тонкостей широкая публика все равно не оценит. Мемуары о Дормидонте Бомаршове наверняка купит литмузой, копию можно будет по сходной цене уступить областной библиотеке, третий экземпляр спокойно продается в очередной том "Литературного наследства". Ведь недаром же папу называют повсеместно "руководящим", "ведущим" и "возглавляющим"... 36 июля На днях к нам на виллу приезжал критик Петросянкин - тот самый, который пишет только о папе. Он оригинал; всем головным уборам предпочитает обыкновенный картуз. Мы его так и зовем - "наш картузианец". Я спросил его; - Почему у нас нет хотя бы таких поэтов, как Пушкин?
– Много причин. Но основная - то, что старые классики писали не с помощью пишмашинок, гусиными перьями. Это их приближало к природе. Я думаю, что Петросянкин прав. Есть особая романтика в птичьем пере! Но гусь в наше время стал грубопрозаической птицей. Сразу вспоминаются всякие птицефермы, инкубаторы, аксельраторы, дегенераторы... Я буду писать пером лебедя! Это экзотично и оригинально! Лебедь как-то соответствует складу моей души. Я - человек с нюансами! 29 июля Сегодня папе пришла в голову гениальная метафора. Он принимал ванну и читал Лермонтова без отрыва от процедур. На каждой строчке папа приговаривал: - Так, так, так! Божественно! Феноменально! Почти как я! И вдруг закричал: "Эврика!" Это означает - ему явилась эпохальная мысль. Но пока я бегал за бумагой и пером, папа эту мысль забыл. Поэтому весь остальной день папа не мог творить очередного бессмертного шедевра. Папа пребывал в плохом настроении, это ударило меня по карману; ведь сегодня был выплатной день. Вместо обычных двух тысяч я получил только полторы! Решил расстаться с Люкой. Разве у нее фигура? Междометие какое-то! Как в Доме моделей демонстрируют на ней новые фасоны платьев - непонятно! На нее только тулупы можно надевать, да и то с башлыками! Познакомился с Кукой. Моя машина на ремонте, и нам пришлось бродить по городу пешком... Я боялся расстроить нервную систему: на каждом шагу попадались знакомые, и я даже ни разу не смог поцеловать любимую девушку. Что делать? До темноты еще далеко! Я нашел гениальный выход: мы поехали на вокзал. Там на перроне все время чмокаются то прибывающие с встречающими, то отбывающие с провожающими. Мы растворились в толпе целующихся. 1 августа "Всех великих людей сначала не признавали, но я не великий человек и предпочитаю, чтобы меня признали сразу". Не помню, кто так выразился, но эта мысль мне все чаще приходит в голову. Тем более, что у меня масса данных для великого человека. Мир еще узнает меня как жизнеописателя папы! О папе напишу я. Это уже ясно. Но кто напишет обо мне? Во избежание литературоведческих кривотолков я решил сделать это лично. Я родился на нашей вилле, в интеллигентной писательской среде. Папа мой к этому времени уже написал две пьесы и заканчивал третью - из иностранно-зарубежной жизни. Поэтому меня назвали Альбертом и стали учить игре на рояле. Ко времени моего поступления в школу папа уже был крупным общественно-литературным деятелем областного масштаба, автором "Старого звона", по отзывам прессы, выдающегося произведения драматургии. Когда я перешел в пятый класс, папу избрали членом бюро Красногорского отделения Союза писателей. К концу моего учебного года папа создал литературный альманах "Красногорск" и напечатал в нем шесть статей из цикла "Как я работаю над своими произведениями". В седьмом классе я уже сделался сыном председателя областного отделения Союза писателей. И вообще 1945 год запомнился мне на всю жизнь: папа купил машину, которой впоследствии суждено было стать моею. Когда я перешел в девятый класс, у папы прибавилось работы: он стал членом худсовета театра. В 1949 году я кончил десятилетку. К двадцати годам обнаружилось, что я не вундеркинд, и занятия на рояле были прекращены. После этого папа сказал, что сыну такого известного лица, как он, неудобно иметь только среднее образование, и меня устроили на первый курс искусствоведческого факультета. За последние три года мною успешно сданы три экзамена, причем без отрыва от основной творческой работы. В настоящее время я являюсь единственным сыном драматурга Дормидонта Бомаршова, члена редколлегии трех толстых, двух средних и одного тонкого журналов, членом худсовета театра "Трагедии и водевиля" (бывший "Драмы и комедии") и прочая, и прочая, и прочая. Так как я воспитывался папой в лучших драматургических традициях, то мама в моей жизни никогда никакой роли не играла, и поэтому упоминать о ней в биографии нет смысла. Что же касается других родственников, то они интереса не представляют: один работает каким-то новатором при комбайне, другой что-то делает на шахте, а третий - директор колхоза где-то далеко от Москвы. 5 августа С Кукой я расстался навсегда. И как это я прежде не замечал, что у нее совершенно немодный покрой губ! И такой микроскопический рот, что при смехе вместо "ха-ха" у нее получается "хю-хю-хю"... Брр! Познакомился с Кикой. Она так божественно гарцевала на своих стройных каблучках, что я вынужден был немедленно к ней подойти и заговорить. Она тоже сразу влюбилась наповал. Мы шли по бульвару и встретили поэта Дамоклова. Он хотя еще и не так известен, как мой папа, но уже два раза упоминался в кроссвордах "Огонька" и пишет неплохие демисезонные стихи. У него давно вышло бы собрание сочинений, если бы не пагубное пристрастие к лучшим сортам коньяка. Дамоклов - типичный коньякопоклонник и, даже разделяя строфы в своих рукописях, всегда ставит пять звездочек. Ходишь по городу и поневоле начинаешь понимать, насколько ты выше окружающей среды. Все что-то делают, шебуршатся, хлопочут... А о чем хлопочут? О мелочах жизни. Один торопится в учреждение, чтобы вовремя перевесить табель, другой бежит на рынок за картошкой, третий прогуливает ребенка. Таким людям недоступны тонкости творческой жизни! ...В час ночи мы - я, Кика и Дамоклов - едва выбрались из ресторана на улицу. Нам было безумно весело, из каждого телефона-автомата мы звонили в пожарные части и вызывали пожарников на адреса своих знакомых. Пожарные машины метались по городу, как безумные. Но самое безумно смешное: в то время, когда все машины с нашей легкой руки были в разгоне, где-то что-то на самом деле загорелось! Так как папа был на даче, мы заночевали на нашей городской квартире. Утром на нас страшно было смотреть. Дамоклов, например, от пьянки так опух, что его лицо не влезало в зеркало... А Кика... Одним словом, я ее уволил... 1 сентября Дети, в школу собирайтесь! А я в институт пока подожду. Неделя-другая всегда на раскачку уходит... 3 сентября Папа дал мало денег... Какое непонимание моих потребностей! Ведь, кажется, ясно: каждый родитель несет ответственность за своего ребенка. Папа породил меня, чтобы доставить себе удовольствие. А удовольствие всегда стоит дорого! Я долго развивал эту мысль, и в конце концов папа, тронутый моим красноречием, выдал мне полторы тысячи, чтобы отметить начало учебного года... 15 сентября Правильно я сделал, что уволил Кику. Дамоклов говорил: она ноги красит перекисью, дабы не было заметно, что она брюнетка и можно было носить нейлоновые чулки! Сегодня собрались у нас на даче почитатели папиного таланта: критик Петросянкин, поэт Дамоклов и романист Гурмилло. Писали коллективное письмо в Москву на теперешнего главу областного отделения Союза писателей. Этот невоспитанный человек заявил недавно, что не видит больших достоинств в папиных сочинениях и что, мол, вообще некоторым ценностям надо сделать переоценку. Папа сначала хотел подать в суд за оскорбление, но потом решил, что лучше применить более испытанное средство - коллективное письмо группы писателей. Письмо получилось очень художественное. После этого папа дал обед в честь его авторов. Потом пели песню о нашумевшем камыше на стихи неизвестного поэта. Познакомился с Марикой. Я был неотразим в новом светло-бежевом костюме, и она влюбилась наповал. Единственно, что меня беспокоило - Марикины свежеокрашенные губы и ресницы. Того и гляди после этой встречи придется отдавать костюм в чистку! А папа в последнее время что-то стал скупиться на капиталовложения в меня... Тем не менее, провожая Марику домой, в машине я старался казаться нежным и веселым. 29 сентября Сегодня была гроза. Папа перехватил письмо какой-то девицы, где она осыпает меня упреками. А я даже имя-то ее позабыл! И вот утром папа ворвался ко мне в спальню (у меня после вчерашних семинарских занятий в коктейль-холле в голове какой-то туман) и стал кричать. Вкратце его нотации сводились к следующему: из меня растет развратник и бесчестный соблазнитель, надо вести себя согласно занимаемому высокому положению и т. д. Я немедленно поклялся, что таких случаев больше не будет и что это случилось в последний раз. Тогда папочка прослезился от умиления, поцеловал в щеку и сказал: - Молодо - зелено, кровь играет... Эх, сам был юным... Я понимаю твой темперамент... И кроме того, может быть, это тоже форма познания жизни... Сегодня у нас выпивка по поводу открытия художественной выставки. Я вот уже три часа собираюсь, не знаю, как лучше повязать галстук? В виде "кукиша", "летучей мыши", "головки бэби" или "заячьих ушек"? Дамоклов обещал познакомить меня с новым пупсиком - какой-то девочкой Лорой, похожей на Бэтти Дэвис... Любопытно! "Будешь, - говорит, - чувствовать себя с ней, как в Голливуде!" 15 октября Уволил Лору. Гуд бай! Познакомился с Лерой. 7 ноября Уволил Леру. Гуд баиньки! Познакомился с Ларой. 20 ноября Уволил Лару. Гуд! Познакомился с Лирой. 11 ноября Уволил Лиру. Бай-бай! Все надоели... 5 декабря Сегодня весь день я решил провести за рулем любимой машины. Гоголь воспел тройку, а я воспою автомобиль! Эх, авто! Кто тебя выдумал? Знать, состоятельный человек мог тебя приобрести... Что-то не получается... Ну ладно, в следующий раз додумаю. ...Катался сегодня целый день. Дважды стоял под окнами Симы. Думал, она выглянет, но ничего не добился... И муж ее, кажется, был дома... Разве сегодня выходной? Вот ведь ирония судьбы! И откуда у этой простушки такой несгибаемый характер? Обыкновенная ткачиха, а держится, как леди Дуглас из "Уэльской гробницы" (там, кажется, Глэдис Пэй в главной роли). Она просто безнадежно наивна. Я в этом убеждаюсь с каждым днем. Сколько зарабатывает ее муж? Ну, тысячу рублей... Гроши! Я же хочу ее осчастливить, предоставить ей, как говорит Дамоклов, "право тысяча первой ночи", а она даже не хочет со мной разговаривать! Сказывается отсутствие интеллектуального воспитания. 5 января А я думал, сегодня еще второе число... Здорово выпили под Новый год! Сегодня папа читал Петросянкину, Дамоклову и Гурмилло первый акт новой пьесы "Свет над Кудеяровом". Все единодушно признали пьесу эпохальной и сверхгениальной. Потом поехали в ресторан "Тянь-Шань", и там вечер кончился, как всегда, пением песни на стихи неизвестного поэта. 25 января Приходила какая-то старушка. Говорит, что родная и единственная мать соблазненной мной девушки по имени Кира. Я полчаса пытался вспомнить - не мог. Старушка устраивала истерику, хотела видеть папу. Мы ее выгоняли, но она снова возвращалась. Ничего не выходило. Папа с ней встретился. Пообещал, разумеется, меня пропесочить. За ужином была лекция, и я поклялся, как всегда, что буду паинькой и что происшествие с Кирой будет последним... С горя даже начал писать рассказ - лирическую новеллу: "Ночь была темна. Не было видно ни зги. Дождь лил как из ведра..." хорошее пейзажное начало, много настроения. Папе пока не показывал. Но я знаю, ему понравится: папа любит, когда я пишу. 1 февраля День рождения папы. Ура! Я, кажется, вышел из финансового кризиса. Вот как это случилось. Я подарил папе самопишущую ручку со специальным приспособлением - острым колесиком для отрезания чеков. Папа у меня все-таки умница: он понял намек единственного ребенка и тут же, не отходя от подарка, выписал мне чек на тысячу рублей! Я теперь спасен дней на пять! Все было бы хорошо, если б не Сима. Сегодня ровно полгода, как я не могу от нее добиться даже самого обыкновенного свидания без свидетелей. У нее, мол, муж - ну так чего же? Надо быть выше житейских предрассудков! Позавчера я притаился в своей машине возле ее парадного. Сима меня не заметила, и мне удалось кое-что подслушать. Она дала свой телефон подруге, и я молниеносно запомнил все цифры. Я очень злопамятен на телефоны! Сегодня Гурмилло у себя на квартире читал отрывки из нового романа "Забои и штреки". Присутствовали: папа, Петросянкин и Дамоклов. Единодушно было признано: роман эпохальный и гениальный. Поехали в "Тянь-Шань"... 23 февраля Папе прислали заказ на документальный сценарий о семье матери-героини. Папа увидел в газете снимок семьи Калинкиных - десять детей!
– решил писать о них. Десять детей! Ужас! Если бы у папы было десять потомков, разве а мог бы жить такой напряженной творческой жизнью?! 28 февраля Ездил весь день, высунув язык. Собирал материалы для папиного фильма. Фотографии из журналов и газет, очерки о семье Калинкиных. Папа даже прослезился от моей трудоспособности и сказал, что он когда-нибудь, может быть, сделает меня соавтором. Завернул на несколько минут в горный институт: Дамоклов клялся, что там в гимнастической секции колоссальные девочки. Действительно, одна из гимнасток, Леля, заставила сильнее биться мое молодое сердце. Вечером был с папой на заседании областного отделения Союза писателей. Решались проблемы прозы. Папа выступил и призвал всех писать хорошо, на уровне Гоголя, Толстого и Горького.

8 марта

Познакомился с одной девочкой. Крошка! Пупсик! Зовут Сильвой! Влюбилась наповал! Я был не брит, и она мне сразу сказала: - Фи, Альберт! У вас такой женатый вид! Три дня доказывал ей, что я холостой. Был с папой на заседании областного отделения Союза писателей. Решались проблемы поэзии. Папа выступил и призвал всех писать хорошо, на уровне Пушкина и Маяковского.

18 марта

Леля из горного института все больше и больше мне нравится. У нее есть что-то общее с Симой... Ей в драмкружке поручают играть положительных героинь... Но я ей нравлюсь... Держал пари с Дамокловым: он утверждает, что роман с Лелей будет повторением истории с Симой. Нет уж, дудки! Это вопрос моего престижа!

10 апреля

Романцеро с Лелей развивается настолько плодотворно, что "эта благодать уже стала надоедать", как говорит Дамоклов. Я сказал Леле, что еду в командировку по папиным делам, что у меня внеочередной зачет и еще что-то. Недели две могу жить свободно!

3 мая

Не жизнь, а оперетта! Только уводил Сильву, познакомился с Марицей! Сильва слишком занята. Не девушка, а синий капрон какой-то. Был с папой на заседании областного отделения Союза писателей. Решались проблемы критики. Папа выступил и призвал всех писать хорошо, на уровне Зелинского, Добролюбова и Чернышевского. Когда мы вышли, Дамоклов вдруг стал говорить, что я ничего не делаю для вечности! Это я-то!..
– Тебе, - говорит, - двадцать три года, а Гюго в четырнадцать лет был лауреатом! В двадцать лет какой-то там Мюссе стал знаменитым. Лермонтов к двадцати трем годам написал уже большую часть своею полного собрания сочинений! Но я разбил Дамоклова в пух и прочие прахи. Я принес папины записные книжки, в которых было написано: "Стендаль - "Красное и черное" - в 48 лет", "Ричардсон - первый роман - в 50 лет"... Дамоклов был сражен на корню! После этого мы несколько раз выпили за мои успехи и способности! Боже, какой я талантливый!

9 мая

Все было бы отлично, если бы не этот злополучный горный институт. Там всякие комитеты суют нос во все дела. Меня - подумать только!
– вызывают на комитет для разговора. Оказывается, что Лелькины подруги были в курсе наших взаимоотношений и, увидев, что я и не собираюсь на этой гимнастке жениться, подняли шум. Но я собраний и проработок не боюсь - у меня уже выработан иммунитет... Покаюсь, ударю себя в грудь - простят, отпустят...

15 мая

Сима по-прежнему не хочет иметь со мной дела. Она, оказывается, все мои телеграммы передавала мужу - этому грубому, некультурному человеку. Кто бы мог думать, что у этой красотки-швеи такая бездна мещанских пережитков?!. Муж ее уже встречался мне однажды и говорил какие-то неинтеллигентные слова. Верный фаэтон спас меня и на этот раз от столкновения с вульгарной средой! Но Сима, Сима! Ах!.. "Как я тебя любил! Тебе единой посвятил... расцвет... расцвет..." Ну, дальше не так уж важно... Папа кончил сценарий о семье Калинкиных. Правда, прошло два месяца со дня получения заказа, но папа все время был занят разными мыслями и работой по созданию литературы. Так что писался сценарий фактически за два дня! Вот что значит гениальность! Мы ездили вчера к этим Калинкиным. Застали только жену Тимофея Прохоровича. Судя по фото, одна из дочерей, Вера, изумительная красавица. Вот бы познакомиться! Хотел к ним поехать сегодня, так сказать, для уточнения фактов, но произошла неприятность в институте... Что-то много за последнее время неприятностей Мне иногда кажется, что все вбили себе в голову, будто меня надо перевоспитывать. Я, видите ли, типичный прожигатель жизни! Без пяти минут чуждый элемент! Дошло до того, что меня - внесоюзную, неохваченную молодежь!
– вызвали на комсомольский комитет. Я пришел. Отказаться было неудобно, могли подумать, что я боюсь общественности. Задали кучу вопросов: почему я трачу столько денег, откуда я их беру и что я буду делать, если вдруг папа прекратит экономическую помощь, и почему папа не приходит в деканат, когда его вызывают, и т. д. и т. п. Я разозлился. Папа, как известно, денег не ворует и поэтому своих доходов не скрывает. А я - единственный сын. Те пять процентов налога на бездетность, которые папа экономит на мне, не такая уж маленькая сумма. Государство оставляет их специально на содержание ребенка. И я их беру у папы! Следовательно, я получаю свои собственные деньги и никому ничем не обязан!
– Отец пользуется правом на труд, а дети - правом на отдых, - сказал я. Потом я хотел было объяснить этим заседателям, что если даже мой горячо любимый единственный папочка завтра станет бессмертным классиком, то-есть отдаст богу душку, то мне хватит заработанных им денег на восемьдесят лет и семь месяцев (если даже я буду тратить вдвое больше, чем теперь). Но комитетчики не поняли моего тонкого юмора, и чтобы вообще прекратить этот разговор, я капитулировал по всем статьям, поклялся исправиться, ликвидировать академическую задолженность, не пить, не курить, не быть легкомысленным и т д. и т п. Проверенный способ - меня сразу отпустили. Но заявили: если папа не приедет в институт, то институт приедет к папе. Что бы это могло означать? Эх, трудно жить, если все время приходится корчить из себя трудящегося...

29 мая

Был с папой на заседании. Обсуждались проблемы драматургии. Папа выступил и призвал всех писать хорошо, на уровне Островского, Грибоедова и Гоголя.

2 июня

Черный день нашей семьи. О папе появился фельетон в областной газете. Критикуют папу за отрыв от жизни и за дачу. Так о папе не писали с тех пор, как он стал ведущим! Но па держится геройски: уже написал три опровержения и пять писем... У меня тоже неприятность: Леля никак не может поверить, что данное ей 1 апреля обещание жениться было обыкновенной традиционной шуткой... Ну, мне бы только дотерпеть до той поры, когда она уедет, а там ищи меня свищи! Ее уже распределили куда-то очень далеко. Я пообещал ехать вместе с ней. Но сказал, что приеду потом...