– Верно, вы глупостей не говорили. Вы слишком хитры для этого. Итак, вы прошли. Не будем возвращаться к этому прискорбному факту, но позвольте заметить, что из всех любителей дармовщинки, с которыми мне приходилось встречаться, вы самый омерзительный и даже, простите за трюизм, самый подлый... В своем изложении вы, сударь, двадцать восемь раз упомянули о "динамогеническом соотношении" и пятьдесят два раза о "феноменологической структурности". Любому известно, что два эти выражения входят в мою научную терминологию и я охотно ими пользуюсь, но никто, сударь, слышите, никто не знает точно, что это такое. Даже я сам и то не очень твердо знаю. Я сам еще только доискиваюсь до сути. А вы - вы, оказывается, уже нашли. По-видимому, вы рассчитывали мне угодить. Так вот, тут вы просчитались, сударь. С другой стороны, вы подробно и со знанием дела комментировали отрывок из основного тезиса моей диссертации, содержащегося на странице семьсот тридцать шестой. Сударь, разрешите сообщить: наборщик ошибся, а я, к несчастью, проглядел ошибку в корректуре. Отрывок, приведенный вами, - это просто марашка, как ее называют типографы. Собственно говоря, он ничего и не означает. Но вы, вы его поняли. Примите мои поздравления. Вы далеко пойдете, сударь. Только в пределах досягаемости моего башмака советую вам пятиться задом!

Весь июль я провел в Оссгоре у Бреалей, у которых там была вилла. Жан-Жак пригласил меня с той дружеской и располагающей непосредственностью, которая была и самой очаровательной чертой его характера и самым серьезным препятствием в достижении успеха. К концу второй недели я стал любовником Югетты. Моей заслуги, по правде говоря, тут не было никакой, вся инициатива принадлежала целиком ей. С той минуты, как она дала мне почувствовать свое расположение, все пошло с необычайной легкостью. Даже при желании я был бы не в силах изменить ход событий, настолько благоприятно складывались обстоятельства. Родственники Бреаля, проводившие отпуск вместе с ним, неожиданно вынуждены были вернуться в Париж в связи со смертью кого-то из родичей, служанка воспользовалась этим и ушла в отпуск. Жан-Жака отозвали в лабораторию для срочных опытов, которые продлились до конца месяца, а погода тем временем испортилась, и соседние виллы опустели. Каждую ночь Югетта лежала в моих объятиях у настежь распахнутой двери, ведущей прямо на озеро и лужайку, где безмолвно сочился туман. С необычайной простотой она раскрывала предо мною свои чувства.

– Конечно, мне совестно обманывать Жан-Жака, лучшего из людей. Единственное, в чем я могу его упрекнуть, так это в тех недостатках, которые делают мужа интересным и не дают супружеской жизни опошлиться. Но я давно уже научилась не терзаться раскаяньем. Этими мелкими неприятностями расплачивается свободолюбивая натура, предпочитающая радости жизни бесплодному брюзжанию. Если бы я верила моей косметичке, я не должна была бы также есть на приемах соленые фисташки. Это вредно для кожи, а женщина с такой кожей, как моя, вредна для карьеры Жан-Жака, что куда более вредно, чем обманывать его. Словом, я терзаюсь и все же ем фисташки. А ведь я могла бы обойтись и без них. Мне хватает силы воли. Но поступи я так, у меня было бы ощущение, будто я сдаю позиции, отказываюсь от чего-то, что мне принадлежит, что я мельчаю...

– Короче говоря, дорогая, я для тебя просто фисташки!..

– М-м-м... Вот именно. Между копченой лососиной и тобой я, пожалуй, выбрала бы лососину. Скажем так: я ставлю тебя чуть выше cipolata [Колбаса со специями (итал.)], но все же ниже бутерброда с икрой.

– С черной икрой, надеюсь?

– Ну конечно! Милостивейший государь не удовлетворился бы красной или частиковой икрой. Для него это недостаточно шикарно... По существу, ты просто паршивый сноб, и притом без всякого размаха. Еще вопрос, не совершила ли я ошибки, не устояв перед твоими сомнительными прелестями.

В сумерках ее серые глаза сверкали зловещим блеском. Несколько смущенный внезапной сменой ее настроения, я пытался восстановить статус-кво.

– Дорогая, если я сделал все возможное для того, чтобы тебя соблазнить, то именно потому, что все для меня недостаточно хорошо и я довольствуюсь лишь самым лучшим, не упрекай же меня за это.

Она дала мне такого тумака, что я чуть было не слетел с кровати.

– Жалкий идиот! Именно этого тебе не следовало говорить, а ты сказал! Лучшим! Так это я, выходит, лучшее?! А ты нос мой видишь, скажи? Сосчитал волоски на моей бородавке? Четыре! Целых четыре! А моя кожа? Да она вся в прыщах! А ноги? Они тонкие как спички! А зад? Слишком низкий!.. Остальное не дурно, согласна, но нужно быть последним подхалимом, чтобы осмелиться назвать меня совершенством.

Волна гнева разметала ее рыжую гриву. Я протянул к ней руку, несущую мир.

– Дорогая...

– Руки прочь!.. Слушай. Ты мне понравился потому, что я угадала в тебе честолюбца, по крайней мере мне так показалось. Но у меня складывается впечатление, что ты просто грязный мелкий карьерист.

– Карьерист, честолюбец - не вижу особой разницы.

– Дурак! Я обожаю честолюбцев! Они вроде меня, им мало того, что у них есть, они готовы захапать все, им подавай то, что доступно, и даже сверх того. У них глаза больше брюха, а брюхо так велико, что может вместить весь мир. Они обжоры, обжираются жизнью и подыхают довольные.

– Ну, а карьеристы?

– Расчетливые ничтожества. Они не вламываются в дверь, а втискиваются. Делают карьеру с головокружительной быстротой, но при этом ни на миг не отпускают перил.

– По моему, Жан-Жак знает толк в головокружительных карьерах.

– Он? Нет, он не честолюбец, но и не карьерист. Ему просто нет в этом нужды. Он никогда не заботился о своей карьере. Это, так сказать, отходы его работы. Карьера дана ему сверх нормы... Как это ни прискорбно, но он не честолюбец. А ведь он вполне мог бы им быть, потому что он настоящий сеньор.

– А я разве не сеньор?

– Ты?.. Даже не барон, даже не рыцарь. Сеньоры в моем представлении это люди, которые никогда не плутуют на манер тебя, когда ты расписывал мою внешность. Вместо того, чтобы открыто заявить, кто ты такой и о чем думаешь, вместо того, чтобы заставить принять тебя таким, каков ты есть, вместо того, чтобы пользоваться этим как своим оружием, ты все время стараешься подсчитать, что тебе выгоднее сказать или сделать. Ты ловчишь, лезешь, проталкиваешься, ты хочешь получить место, но не хочешь за него платить. Из всех любителей дармовщины, которых я встречала...