Игра эта меня весьма забавляла, и я покинул Институт политических наук не без сожаления. И мои профессора также с сожалением отпустили меня, ибо я был непременным участником всех понференций, упражняясь в том легком и пустопорожнем красноречии, благодаря которому труд педагога становится бесконечно более приятным и не столь утомительным. Но я сумел извлечь все соки из этих милых забав, а на втором курсе приходилось уже начать работать всерьез. К тому же политические науки и впрямь слишком развращают. Я решил, что мне следует изучать какую-нибудь редкостную, а следовательно, уже тем самым ценную область, не требующую чрезмерных усилий. И поэтому остановил свой выбор на эстетической лингвистике и на прикладной психодемографии. Над обеими этими темами давно уже никто не работал, хотя они по-прежнему фигурировали в ежегоднике факультета литературы и общественных наук. Для подготовки специалистов не было предусмотрено никакого особого курса, и поначалу профессора чинили мне кое-какие препятствия. Они успокоились, когда я пообещал посещать все их лекции. И уже совсем благосклонно они отнеслись ко мне, когда я дал им понять, - само собой разумеется, каждому в отдельности, - что буду готовить диссертацию под его руководством. Нет на свете такого профессора, который устоял бы перед подобным искушением.

Господин Филиппе предпочел бы, чтобы я остался в Институте политических наук и готовился к конкурсу в Государственную административную школу. Сам будучи учеником Центрального училища, он питал к этим учебным заведениям чуть ли не суеверное почтение.

– Поверь мне, Мерик, - сказал он мне однажды утром возясь над какой-то спайкой в странном приборе, над которым работал долгие годы, - поверь мне, без настоящего образования цели не добьешься.

– Какой цели, дядя?

Когда я был помоложе, я звал его дядечкой, но теперь мне казалось что "дядя" как-то более вязалось с моей солидностью.
– Достигнуть... достигнуть того, чтобы стать кем-то... И он неопределенным жестом взмахнул паяльником.

– Так что ж, по-вашему, я никто, дядя?

– Я хочу сказать: кем-то, кого уважают. Погляди на меня: не будь я выпускником Центрального, мне никогда бы не предоставили таких возможностей для проведения собственных опытов, мне пришлось бы ежедневно отсиживать в конторе положенное количество часов. А так мне оказывают доверие...

Он замолчал, чтобы без помех облудить концы проводов. "Говори, говори, - думал я про себя, глядя на седую и почти уже лысую голову, склонившуюся над верстаком, - ты сам прекрасно знаешь, что если дирекция предоставляет тебе столько свободного времени, то лишь потому, что тебя считают отставшим от современной техники. И не потому, что тебе не хватает знаний, а просто у тебя не тот стиль. Ничтожный Рикар, который занял вместо тебя пост директора лаборатории, не кончал Центрального училища, но у него есть нужный тон. От него за версту несет действенностью, новым стилем руководства, вождизмом и умоисступлением. Надо будет, пожалуй, начать носить такие же очки, как у него, в нейлоновой оправе. Они придают вид этакого интеллигента-католика и левого технократа, а как раз это сочетание сейчас в моде".

– А как подвигается ваша научная работа, дядя? Вы довольны?

Он включил свой паяльник.

– Как сказать... Основное уже сделано, но я все еще топчусь на месте. Мой аппарат давным-давно готов. Я обнаруживаю нефть на любой глубине так же легко, как счетчик Гейгера определяет радиоактивность. Конечно, я применяю принцип, аналогичный звукоулавливателю подводных лодок, но вместо того, чтобы работать на ультразвуках, я...

– Если ваш аппарат готов, так за чем дело стало?

– Обычная история: отсутствие денег. Как только я закончу последние, самые решающие опыты, все нефтяные компании будут драться за право меня финансировать! Но для этого требуются миллионы, по меньшей мере пятнадцать-двадцать...

– В наше время это не бог весть что.

– Легко тебе говорить. Я стучался во все двери. Обращался за помощью в Научно-исследовательское общество, в Генеральный комиссариат нефтехимической промышленности, в Постоянный совет по энергетическим кадрам, в Государственный комитет прикладных промышленных наук, в комиссию по недрам Планового комиссариата, в отдел рудников Экономического совета, к делегату, ведающему координацией геофизических исследований при помощнике секретаря Управления по неатомной энергии, к...

– И среди всех этих людей не нашлось никого, кто мог бы вам помочь?

– Всех этих людей?! Но это все одни и те же люди, дружочек ты мой! Советники, атташе, делегаты, уполномоченные, комиссары, верховные комиссары - это же пустые слова, один пшик. В действительности их всего четверо, они сменяют друг друга, как опереточные карабинеры. Один из них - мой школьный товарищ Ратель, который никак не может мне простить, что я отнял у него восьмое место ex-aequo [На равных основаниях (лат.)] на выпускном конкурсе, потом профессор Вертишу, окончательно и бесповоротно впавший в детство, затем еще этот председатель Фалампен, который думает только о политике, и, наконец, старик Фермижье дю Шоссон, на которого возложена финансовая сторона дела, но его в основном интересуют лошади.

– Выходит, что главным образом вам надо убедить этого самого Рателя?

– Убедить этого идиота? Пожалуй, легче втолковать умалишенному высшую математику.

– Однако Ратель тоже закончил Центральное.

– Нет правил без исключения. К тому же Ратель предатель.

– Вот как! Сотрудничал с немцами?

– Нет, нет... скорее обратное. Но он воспользовался своими заслугами, чтобы выдвинуться. У него просто фантастическое положение и колоссальный оклад...

– И это вы называете предательством, дядя?

– Я хочу сказать, что Ратель предал свою миссию инженера. Для нас дело не в деньгах. Посмотри, чем я работаю! Уж кто-кто, а я недорого обхожусь государству!

– Но, по правде говоря, разве вы не мечтаете, чтобы государство дало вам денег?

Он посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Ничего ты не понимаешь. Деньги эти мне нужны не для себя не для моих личных удовольствий, в для научной работы!

Не желая его огорчать, я не стал продолжать разговор. Но я мог бы спросить дядю: разве исследовательская работа не единственное его удовольствие и не является ли клянченье денег на научные опыты, по существу, неосознанным клянченьем для самого себя?