я знал, что, вытянув цветы,

ко мне шагнет из темноты

мне улыбнувшаяся вечность.

* * *

Queen

Мне снится жизнь, которой я лишен

отзывчивым до боли приговором.

Покинуты места, и очень скоро

я изменюсь, но

show must go on.

За окнами светает, но я здесь

и, в темноте, желаю стать свободным.

Жизнь – натюрморт, где нет живому мест:

лишь мертвецы к ней полностью пригодны.

Я сделал невозможное душою.

Но чтобы стать гвоздем программы, в роли,

я должен сжать в кулак всю силу воли –

я вынести обязан это шоу…

* * *

Выпьем пива – и умрем,

и – об стол звенящей кружкой.

Паровозиком живем,

друг за дружкой вслед идем,

умираем друг за дружкой.

В лес уходим по гроба,

по гроба всего живого.

Смерть, свобода и борьба –

только три я знаю слова.

Как блокадник просит хлеба,

я живу. Горит звезда.

Значит, я пишу на небо,

значит, в небе ждет беда.

Ночь. Собак завоет стая,

но когда спадет угар,

потолок лизнет устало

желтый свет осенних фар.

Не сравнится этот грубый,

болью выписанный вой

с болью тех, кто стали шубой –

шкур единою семьей.

Юность выскользнула в двери,

не осталась с ночевой.

Все прошло, осталось верить,

то есть ровно ничего.

* * *

У фонтанных женщин 2

Омытый лбом печальный полуостров

к рассвету затопляемых волос…

По Крытому вышагиваю, остов

того, кем быть когда-то довелось, –

не видя тел, живущих невпопад,

среди богоугодного мещанства…

К фонтану заостряется пространство,

умолкшему, раз слышать не хотят.

Тогда, зимой двухтысячного года,

в перчатках черных, в шляпке и пальто,

отдав воображению свободу,

исчезла ты, и кажется мне, что

ты вновь придешь, как много лет назад,

туда, где солнце выпорхнуло рано,

где каменные женщины торчат

из горловины мертвого фонтана,

где я стою среди других теней

и ухожу, свечой во мраке тая

толпы машин, шумящей, призывая

к свержению людей.

* * *

Безумная уверенность, звезда,

звезда моя, звезда над головою,

свети, не угасая никогда,

а я твое дыхание усвою.

Я выйду из истории России,

и буду на земле такой один.

Поэтому глаза мои косые

не отличают окон от витрин.

Не видят океана из-за суши,

где я вопросом мучим и томим:

куда иду я, будто пилигрим,

такой большой и гибнущий, зовущий?

На кладбище шаги ведут, легки.

Душа – вдова, ей в ночь пора одеться.

Гроба зарыты, как призывники

в окопы по приказу жить без сердца.

Над ними светит яркая звезда,

воздвигнутая в честь Мартиросяна.

Я буду жить и буду жить всегда

и не умру ни поздно и ни рано.

В две тысячи неведомом году,

под грохотом и натиском отчизны,

я упаду и заново взойду,

не зная ничего, помимо жизни.

* * *

Настоящее небо – пожар.

Угасание, темные ночи.

Изо рта вырывается пар,

в небесах растворяя свой почерк.

В состоянии сон человека

вдоль по улице движется прочь,

тяжелы его ноги и веки,

имя – Лермонтов им или ночь.

Не говядина станет коровой.

Я не умер, а только бреду,

натянув свою шапку на брови

по холодному снегу и льду.

Птицы черные на проводах,

как прищепки сидят, а над ними:

«Слава тем, кто скончались живыми», –