не надо, жить не надо. Спать.

Глагол времен, металла звон,

гремит и катится вагон…

Звезда и смерть склонились, мамы,

и к каждой тянется рука.

Над маяковскими домами

летят стальные облака.

* * *

Все это – было или нет

в двухтысячном, полнометражном.

Пакет с тетрадями. «Привет,

ну как дела?». Открытый, пляжный,

я в двери школьные входил,

а на углу курили важно

ребята. Груша, я забыл,

что звал тебя. Смотрели влажно

глаза. «Ты мне?» – «Нет, я со стенкой.

Чего уставился?» – коленкой

под дых отрезала. Зимой

в колготках белых, надо мной,

и в сапогах – какая сменка…

В то утро в стиле «боже мой»

душа неспетая с разбега

врезалась в мир и образ твой,

подозревая за собой

раскол семнадцатого века.

…В себе я предал человека,

и нет согласия в ногах,

чтобы сорваться, словно «ах»,

на луч, мелькнувший в волосах…

* * *

Стучал трамвай, пылал плакат.

Две-три десятки и заточка.

Сенной. Я вышел. Обесточка,

«Спирт, спирт», – нерусские стоят,

и молодость – как азиат.

Торговый берег топит глаз.

Я возникаю на картине,

где муза, плача, родилась,

как Марадона в Аргентине.

Под куполом звенящий рынок.

В Христа одевшийся Пилат

зовет на выборы. Ирина,

Гюго, Дюма многосерийный

у ног, простертые, лежат.

Звонок последний притупил

несказанное. На дорогу

губу, не выпив, закусил…

Стихотворение – тротил:

он сердце разрывает богу.

Нас разделило время-лекарь.

Но осень повернет назад –

и поздних лет библиотекарь

вновь жить захочет наугад.

Приколотил Сенной у врат:

«Товары вроде человека

возврату не принадлежат».

* * *

День войны

Тот день закончился. Тогда

почти что не было людей

на улицах. Текла вода.

Шли ударения дождей.

«Но в наших он сердцах всегда…» -

ряды склонялись фонарей.

Как декабристские полки,

приветствовали Лужники.

"Спасибо вам, что вы пришли…"

И лица юные цвели.

"Я думаю, что летом мы

запишем новый свой…" И в том

удостоверятся умы,

когда, в кругу пылая тьмы,

свой черный выпустишь альбом…

И тех девчонок и ребят

растает след… Ну а пока:

разбитые АЗЛК,

на стенах "Цой", и на века

под этим небом нет тебя.

* * *

Когда в казненном состоянье

с тобой беседовал, продрог

весь белый свет, как изваянья

остались двое: ты и бог.

"И я в разлуке изнемог…" –

сижу в кафешке без названья.

Курю, не делая отмашки

от золотоволосых дней.

И с каждой новою затяжкой

я улетаю все сильней.

Сменил рекламу МТС.

Исчезла ты, а я все здесь,

хозяйку жду, упрямый ослик.

Прошу вернись, что будет после?

А после… Мы придем к победе

коммунистического… Вдруг

оторванный от полубреда

я за окном увидел: вслух

пригоршнями переполох

бросал листве: – Мы раньше стихнем

людей, застигнутых врасплох

существованием и ливнем.

* * *

Приветствие Борисоглебска,

автозаправка ТНК…

Прочитанная эсэмэска,

что "не увидимся, пока".

Коробка спичек, голова,

во тьме прикуривает строчки.

Стоим. Закончились слова.

Звезды поставленная точка.

Я причиняю тебе радость.

Автобус катится Москва-

Саратов. Слезная преграда.

С трудом дочитана глава.