– Это если любовь не ждет.

– В моем случае любовь – кинули кость собаке, стоящей среди других голодных собак. Все против той, у которой кость. Настолько сгустился тот мир, настолько сгустился тот… С трибун выступают дети. Их маленькие тела… На митинге такая плотная толпа, что он задирает платье впереди стоящей революционерки и входит в нее. Долой самодержавие, женщина причмокивает влагалищем. Вам так понравилось кушание, что вы все облизываете мой палец – тот, которым вы ели. Что же вы, женщина, ели? У меня этот палец, но понять не могу. Остатки какой еды вы смакуете? Женщина кончает и соскальзывает, как рыба с крючка. Унося червячка с собой. И с разодранною губой? Нет, хотя кровь быть может. Почему без нее? Мы добьемся роста преступности. Наши дети устали приходить без синяков. Наши двери заждались уже отмычек. Наша техника жаждет измен. Пусть толкнут ее на толкучке. Сколько можно трястись. У вещей есть душа, она отвечала насилием на насилие. Машина убивала людей, она мстила человеку за себя, ее клетки мстили за империю, за слияние разных народов под крылом государства – государства-машины. А теперь успокоились. Просто напились крови. Просто себя прошли – как параграф в учебнике. Машина устает от одного хозяина, как женщина от мужчины, но не мужчина от женщины. Как мужчина от женщины, проносят такой плакат. Мы хотим по волшебнику. По волшебнику в дом. Секс? Но тогда на улице. Женщина на 10 лет моложе той цифры, которая ему нравилась, отодвинула в сторону полоску своих трусов, пропитанных вагиной, как шпалы смолой, и теплой страстной сводящей с ума струей утолила жажду Варужана, многотысячную многовековую, стенающую в его груди. Он припал губами к промежности, он пил и пил свою женщину, до последней капли, он запрокидывал ее словно рог, как тот рог, из которого она пила до этого, что висел у него, осушенный до дна ее губами (да, он кончал ей в рот), ее чревом, ее маткой. Он знал, что он в числе многих других мужчин у нее, что она – Россия (или США), впитавшая в себя много разных мужчин – народов, чтобы из коктейля их семени породить новый доселе неслыханный народ. «Вкус ее заднего прохода на губах», он поздоровался с кем-то.

* * *

Слово зачем выкатывается из уст. Бочка тяжелая. Порог довольно высок. Бочка с вином подпрыгивает и тяжело приземляется. Раскалывается она. Вино хлещет в разные стороны. В том числе и в уста. Опьянение миром? Бочка выкатилась из тебя. Опьянение движет.

Я еду в автобусе, запахи еще те. Пьяные и вспотевшие. Пот, алкоголь, табак. Меня просто тошнит от них. Какой-то урод ко мне клеится, думает, что говорит языком, хотя говорит только членом. Член ворочается у него во рту, красный, налившийся. Зачем парням брать в рот член, если он и так уже там, от природы положен. Можно твой телефон. Можно мой телефон. Я называю номер. Десять раз позвонит, может быть, раз отвечу. Все равно ведь приятно. Лучше когда козлы пьяные клеятся, чем вообще никто. Даже если ни разу не отвечу, все равно будет в кайф. Вон, машины две врезались. Поцеловались обе. Я достаю губнушку и веду по губам. Их облизываю. Им приятно смотреть. Но не всем, только тонким. Жалко, что тонкие и сильные почти не встречаются. Чтобы выворачивал наизнанку – и душой, и телом своим, целовал бы мне пятки, всю меня бы вылизывал, на хер нужен мужик, чтобы ползать под машиной, лакать свою выпивку, для чего я красива, подо мной лучше ползай, но не будь бараном таким, лучше ползать под задницей женщины, чем машины, начальника. Просто я не начальник, очень редко я – он, я, по сути, машина, но старею быстрей, потому берут новую, пусть будет небогатым, чтобы чинил и ползал. Значит, я за машину, если та – это я. Пусть подо мною ползает, смазывает, подтягивает и гоняет на мне. Трахается со мной, пусть, в своем гараже. Я сплю, мое тело раскинуто, мне, скажем, двадцать лет, ну пускай двадцать пять, не имеет значения. Нет ребенка, нет мужа. Я учусь, я танцую. Проваливай, говорю я ему, мой парень вытаскивает из меня свой болт и со слезами уходит. Плачет мой парень, вон. Из меня он уходит. Он не достучался до моей души, своим червяком он стучался в нее. Я ему не открыла, ну и рожа была, плакался мне в жилетку, в матку мою рыдал, чаще всего в гандоне. Толку, ни капли в рот, фу, какие мы гадкие, вспомню себя – тошнит, но такое вот время, возраст – художник наш, рисовал по шаблону, он херовый, но честный. Ведь женщина, которая в сорок лет не женщина, – не женщина. Что такое для женщины сорок лет? На примере Тургенева. Читала давно Му-му. По кайфу, я помню, было. Никто не сказал тогда, ведь что собачонка – женщина. Мужчина – Герасим – наш. Для нас он глухонемой. По направлению к нам. Ну да, кирпичи еще – дети. На шее потом висят, мужик их умело вешает. Вот так устроена женщина, так расположена в мире. Барыня так повелела? Я иду на занятия. Мини-юбка и трусики. А мы умираем весело. Невесело здесь живем. Слабые, одинокие и зависимые. Пока осматриваемся, что к чему и зачем, молодость и проходит. Зашла в кафе для студентов. Купила себе поесть. Еды, ну такой, к примеру: салат и к нему попить, ну сок или даже кофе. Встретила однокурсника. Привет, поздоровались. Привет прозвучало дважды. Присел.

– Тебя звать Кирилл?

– Ну да, а ты что не помнишь?

Нарочно, спросила, помню. Две л на конце люблю, язык по губе скользнул. Вот идиот, смотрит, а не понимает, по глазам вижу, что тупит, не догоняет, что когда так женщина делает, то это намек на куни или отсос. Вытираю салфеткой рот. Враскачку иду, пока. Целуйте меня все в жопу, своей говорю походкой. Блядь, но как же мне одиноко, как внутри все болит, хоть бомжу бы дала, лишь бы меня он понял. Блядь, поссать и повеситься. Ну какие здесь дуры, корчат из себя хрен знает что, выходят замуж, рожают, превращаются в рыхлых колод, козел их или бросает или изменяет и пьет. Или все вместе. Сучки и не смывают, грязные проститутки. Особенно эти смазливые твари, лягут под любого мешка, лишь бы вытащил их отсюда, не дал им в болоте сгнить. А с чего я взяла? Да сама, сука, лягу, чтобы не здесь, не с этими. Лечь один раз, чтобы потом стоять на ногах и на каблуках вдобавок, а не проводить на коленях всю жизнь. Пусть стоят на них, если хочется. Что такого хорошего, что в коленях здесь есть. Груди мои торчат, вздрагивают и смотрят. От усталости видимся. Парень хороший мой. Сидим с ним на лавочке. Целуемся, обнимаемся. Вечер, уже темно. У него дома секс. Пьем вино, после трахаемся. Он сперва, после я. Сзади, а после сверху. Классно, а после сверху. Он просит меня широко расставить ноги, чтобы ему все видно было. Тоже смотрю туда. Как бы не залететь. Вынимает, опрыскивает.

– Здравствуйте, тетя Нона, – вынимаю листовку, возвращаюсь домой. Вечер, ногами вверх. Попою вверх, читаю. Я пожевываю. Там, конфетки какие-то. Я лениво жую. Челюсть туда-сюда. Не учусь на филолога: мясо, свежее, женское – литература старая.

– Как у тебя дела?

– Все замечательно.

Все замечательно, трахалась только что, я умна и красивая, сессия не висит, грудь и жопа такие же. Самый классный у меня момент, когда я села в лифт пару лет с мужиком лет сорока, он нажал на девятый и весь побледнел. Он начал оседать вниз.

– Вам плохо, – его спросила. Он молча развернул меня задом и начал меня там вылизывать. Я была тогда в юбке. Я замерла вся в шоке. Отодвинул полоску. Он вылизывал там. Уходил глубоко. Когда мы доехали, он нажал на стоп и на первый этаж. Мы поехали вниз. Языком верх и вниз. Все пылинки подмел. Блин, так сладко там было. Не простился, ушел.

– Все, теперь хорошо, – помахал мне рукой. Вот тогда я впервые захотела туда, захотелось побольше, чтобы палец и член. Блин, красивая жопа – под нацеленный член. Я сейчас так подумала, так конкретно и сразу. Ночью летим на тачке. Парень меня везет. Он сбивает бомжа. Я визжу, он летит. Человека убили. Да хорош, там же бомж. Блин, херово все вышло. Бампер конкретно смял. Справа свет не горит. Человека убили. Тело с железом встретилось. Звук удара в ушах. Но тебя же поймают. Все в порядке, все будет. Хорошо, не очкуй. Едем к цыганам с выпивкой. Вечером в клубе, я. Новый клуб, новый вечер. Захожу в туалет. Кто-то там девку трахает. Извините, пардон. Посмотрела на секс. Едем на красный свет. А давайте увидимся? Я даю телефон, чувак набирает мне номер. Делаю я дозвон. Позвони, там увидимся. Я пьяна, что я делаю. Девочка в ахуе. Я достаю из сумочки книгу, захожу в соседнюю кабинку и читаю Набокова. Из моей красивой задницы выходит дерьмо, я читаю Лолиту. Если бы задница была некрасивой, я бы там не читала. Блин, какая я пошлая. Но мы же договорились: я буду откровенной. Гумберт там спит с подростком. С девочкой вроде бы. Каждый парень как хач. Хач – это парень, дошедший до своего логического завершения. Трахнуть меня, иметь, привыкли мясо щупать на рынке, здесь то же самое, нормальный мужик любит свободу, хочет, чтобы у него было много женщин, а херовый сам падает в ноги. Но кто меня реально бесит – так это я сама. Я сама веду как мясо себя, я все понимаю, но ничего не могу поделать. Крепостное право началось с крепостного ума. Но ведь можно и открыто проявлять себя, но при этом быть загадкой, быть еще большей загадкой. Дерьмо в том, что никто не поймет, у мужиков больше свободы, а здесь, что не так, шлюхой обзовут за глаза, станут не так относиться. Зависеть от вагины своей, уходящей вовнутрь. Мало чего теперь. Мало чего не хочется. В клубе подснять девчонку. В клубе подснять меня. В клуб поехала ночью. Выпивка, экстази. В туалете сосалась. Ну, один раз такое. Отсосала потом. Там заходил второй. Захотели вдвоем. Нет, я не захотела. Было пять лет назад. Но втроем я попробовала. Так я вот здесь пишу. Я не хотела сзади, но попробовала. Блин, поначалу больно, дальше выходит кайф. Вообще от запретного. Женщины извращенки конченые, потому что не говорят об этом. Мужик действует на поверхности, но вся тина, вся грязь внизу, ее просто не видно. Видно, когда мужики успокоятся, тогда вода ясная. Если вглядываться, то видно. Если просто смотреть, то нет. Все тяжелые частицы у нас. Якорь отягощений. Хочется мужика – чтоб проходил насквозь. И дети, я понимаю, просто инстинкт и отдача любви, частная собственность.

– Слушай меня, ты, крот, – говорю я мужчине. – Я тебя буду трахать, подходить и знакомиться. Че уставился, сука? Брать за яйца, ебать. Нет, мужчина умней, техника вся его, вся культура почти что. Но он тот, кто все это делает по женскому внутреннему приказу. Он делает так, чтобы исчез культ мужчин, чтобы тот, кто убивает животных и строит руками дом, не был главным. Сделанное мужчиной – трон, на который должна взойти женщина и еще часть мужчин, наших, таинственных, наших проводников между мужчиной и женщиной. Господи, дай мужчин. И когда женщина сядет на трон – разумеется, что не каждая женщина, как и не каждый мужчина на троне был, она сама возвысит мужчину, она создаст его заново. Женская власть игривая. Ну, к примеру: женщина сядет на трон так же сладостно, как на член. И застонет на нем.

Высшая благодетель женщины до сих пор была следующая: выбрать ту женщину, которую очень сильно хочет ее муж, и устроить им встречу.

* * *

Я захожу в комнату, где полным ходом идет отчуждение. Снимается новый фильм. Сижу, нога на ногу. Стоит оператор рядом. Внутренних воплей нет.

– Как эти женщины называются? Почему зрелые сорокачетырехлетние российские женщины ничего не хотят? Чем они занимаются?

– Касаются наших губ, – молчи, приближают палец. Бегут по лицу морщины. Как волны, они бегут. Штормит, потому их много. Гниют стоячие воды. Женщина, во мне пела женщина, я выключила телефон, надела халат и выглянула на улицу. Собой торговать полегче. Соседка выкинула мусор. Мужчина упал, поскользнулся и умер. В автобус забежало человек десять детей. Люди дети громко о чем-то спорили, кто кого победил.

– Зачем она тебе делает? – я спросила у парня, у которого отсасывала на улице девушка. Он сам не понимал ничего. Я сунула ему в рот сигарету и прикурила. Огонь поспешил к губам. На прилавке лежало мясо и пахло мясом – собой. Мужчина прикоснулся к нему, он припал головой к нему, лицевой ее частью. Затем приподнял свою голову и посмотрел на меня. Я увидела мужские глаза. Остальное было в крови. Терзал, насыщал свою голову. И мысли свои в том числе.

– А в числах которых я? – старуха стояла на улице и лазила в кошельке. – Там где-то валялась девушка…