– Он ебет, а не пишет. Намокает вот здесь, я всегда читаю его в туалете, когда хочется срать, блин, у меня красивая задница, я читала его, он обожает красивые задницы, поэтому он не против, когда я сру из шикарной задницы и читаю его. Два процесса сливаются. Это классно, forever. Ну, дерьмо, это грязь, но она окружена прекрасным. Разве не так он сам, только наоборот? Я верю в бога и хожу в церковь. Вот точно так же я сплю с другим мужиком, но трахает меня Он. Он не может трахать нас всех, потому мы и спим с другими. Церковь – другие мужчины. Только настоящие мужики любят большие задницы, потому что они повторяют им небо, но то, которого можно коснуться, которое можно поцеловать, окунуться в него, стать выше. Беда наша в том, что душа наша как правило обратно пропорциональна пятой точке. А зачем, ведь среда такая, ведь среда – это середина, середина недели, посередке прям задницы, далеко до субботы, воскресение дальше. Но, по-хорошему, небо и женский зад должны будут слиться. Пусть нас тянет к земле, просто земля нас хочет, мужчина должен подбрасывать нас на небо. Этого мы не можем простить, что его голова не под нами, что он не пьет нашего дождя, а потом не благодарит губами своими те небеса, что напоили его, разве не видно, что губы – и те, и другие – одни по природе своей, что друг другу они есть братья, подтирать у себя там грех. Кстати, я прекрасно знаю, что не пишу эти слова, пишет их он, но мы, женщины, просто столпились вокруг, просто глухонемы, наши души, как вымя, он доит нас, нам приятно, соскам наших душ приятно. Пусть пьет наше молоко и поставляет на рынки. Женское молоко. Его пальцы, которыми он сейчас пишет, просто наши соски. Я буду целовать его пальцы, как он целует соски мне. Мечта женщины – 25 лет, 20 из них тела, 5 оставлять душе. В Японии надевали обувь, не позволяющую ступням вырасти, вот надо ее было надевать на душу. Чтобы девочка с телом женщины лежала в постели с мужчиной. Только так и должно быть. Вот педофилы продолжают дело японцев. И те, и другие свою боль вымещают на теле. Люди мстят телу за душу. Бьют домашних своих, недовольные властью. Исчезает пещера, зарастает отверстие. Не найти дальше вход. Расплывется, укроется одеялкой земли. Ну, рожать – делать пас. Но нельзя пасовать все время. Пасовать уже в смысле, трусить. Обязательно нужен гол. Или хоть удар по воротам. Мне кажется, удары по воротам были, голов еще не было. Концентрация ненависти. Женщину нужно ловить на удочку секса, вытягивая к солнцу, наверх. Только резко не дергать. Как точнее сказать? Месячные мои. Пара дней до начала. До печального выхода. Придя домой, я раздеваюсь до трусиков, падаю на кровать. Рука перебирает волосики. Чуть опускается ниже. Заработала мысль. Маленький рычажок приводит ее в движение. У мужчины рычаг, он должен опустить до предела, чтобы движок заработал. У нас уже автоматика, мы заводимся с кнопки. Лучше когда мужчина заводит, сует в меня свой стартер. Так глупо, сломала ноготь. Я беру в руки пилку, выравниваю обломанное. Сдуваю губами пыль. А жизнь моя не сложилась: пока что не замужем. Совсем одинокая, при этих словах я всхлипываю, делая вид, что сейчас заплачу. Потом начинаю ржать. Смешно, а потом умру. Говорят, женщины не думают о смерти своей. Они не могут так сильно думать, раз тело владеет женщиной, а так как оно у нас мягкое, то сами мы все такие. Ну да, а что толку думать, чем будущее или прошлое лучше сейчас. Будущее и прошлое должны быть как двое мужчин вокруг женщины. Да, женщину оплодотворяет прошлое, так выходит, смотрю. Двое мужчин и женщина, так смотрю на историю. Так поверили мне? Как же один мужчина, как единственный мой? Я обожаю, когда мужчины смотрят на мои ноги. Ноги лучше в колготках. Есть понятие стиля. Просто писать свой текст – просто слова все голые. Голые люди ходят. Одежды должно быть много как слов, женщина должна одеваться так, как гениальный мужчина пишет. Или рисует нас. Плохо, когда нет денег. Вот поэтому плохо. Прочитала его. Он пишет ради прикола, что у армян мозг служил телу, но голова была спрятанной, а он – голова армян, которую он у них вытащил. Он пишет, что женщина ближе к армянам, чем к евреям, потому что последние не так сильно таились, что их ум чаще брал верх, за что тело расплачивалось. Что очередь за армянами и за женщинами. В лучшем смысле, конечно. Нет, другие какие-то народы тоже, конечно, имеются в виду, но он не может говорить за них, максимум – за кавказцев, евреев и русских. Помню такую ночь или такой не помню. Нет, ну скорее день. Он подошел ко мне, я подошла к нему – я не помню, кто именно. Кто-то из нас двоих. Кто-то из нас, не более. Мне сказал, что я нравлюсь. Он был красив собой, потому что поверила. Мне сказал, что умрем: мы уйдем и исчезнем, а другие заступят. То есть мы здесь стоим, но, считай, что нас нет. Около туалета. Я поправляю штаны. Поправляю их резко.

– И? – говорю ему.

– Аудитория уходит вверх лесенкой. Короче, я приду первым, лягу на скамейку наверху, меня не будет там видно, а ты опоздаешь, сядешь ко мне, одна. Да, только в юбке приди. Юбка, надеюсь, есть?

Юбка, надеюсь, была. Мне идея понравилась. Что-то хорошее было. Было впервые круто. Все сидели, писали. Я дурака валяла, ой, ты куда, ты что – говорила руками, говорила коленями. Он ласкал мне промежность, пока я писала конспект. На следующем занятии конспект писал уже он, причем в моей тетради. Я только слушала лекцию. Шла история про парней. Препод долбил нам лекцию. Так, записывала. Гоголь, душа мертва. По России проехался. Остановок здесь нет, пролетел, просто вылетел. Философия такова: Чичиков – господь бог, для него только мертвые представляют ценность, он готов заплатить, он их оживит, он их пустит в дело. Он заложит в ломбард. Потому речь о детях. О воскрешении. Все хорошо, все будет. Сам от запоров мучился, то есть беременным был, спазмы, конечно, символы. Гоголь посрать не мог. У кареты, у дерева. Второй том он унес с собой в могилу. Так и не вышел в свет. Выйдет тогда, когда: все вытянутся в струну в сторону денег. Москва всех возьмет за шиворот. Вытянет их в струну. Провинция словно кот, взятый за шкирку. Мяукает иногда. Пошевелиться не может. Повернуться не может. У женщины шеи нет. На самом деле нет шеи. Нет, не этой, а той, что невидима. Она только у меня и, наверно, еще у нескольких. Голова не смотрит на звезды. Только с позиции лежа. Но лежа женщина спит или с ней кто-то спит. Вот это я поняла, когда меня трахал парень. Долбил меня – продолбил. Пробил, хлынул свет мне в голову, залил словно семенем. Башкой своей залетела. Я первая женщина. Я первая женщина, в которую вышел космос. Потому что космос первым выходит в человека. Гагарин нанес ответный визит. Только и всего, что вы думали.

* * *

Бог пожелал мне нет. Вздыбленная Москва. Плоть обналичена. На – и в лицо мне тычет. Тычет свое – себя. Отец, говорит ребенок, и раздевается телом. Жена: он ебет жену. Жена для того и сделана. Ребенок стоит и смотрит. Ребенка здесь больше нет. Уводит за руку к детям. Уводит к себе – на улицу. Теперь уже незачем. Разделся перед прохожими. На глазах ночью лед. Бур зрачков входит в утро. Одиноко сидит кто-то там. Он один? Он зимой ловит рыбу. Пьет, сутуло сидит. Согревает себя. А весна сменит лед. Как замерзшие голуби, рыбаки на реке. Рыбаки на пруду. Как дерьмо на снегу. Ну, быть может последнее, ну а может не быть. Теплое противостояние глаз и солнца. Солнце просто гигантское, повторяют глаза, но для глаз оно маленькое, мы для глаз – то же солнце, а за нами гигантское, а натура огромна – для линейки, что тело. Сон – когда мы лежим – по линейке мы чертим. По бокам, а угольник? Есть такие дела. Хорошо, я последую. Варужан заходит в далекий дом. Он едет на метро, 28 рублей, платит в кассу и едет. После берет извозчика (здесь гораздо дороже), продолжает езду. Входит на улицу нужную, после в квартиру (в ту). Он глотает стекло за обедом, не давится. За столом легкий хруст. Ничего не поделать. Кучеры и шоферы. Что-то спорят, стоят. Чем-то спорят, наверное. Сплошь кареты и мерсы. Он закуривает – он заходит и звонит. Открывает хозяйка. Он подходит к руке. Распахнула халат. Показала тигренка. Улыбнулась: он спит А не то бы тебя. Щелк зубами у уха. Щелк и щелка, шелка. Он погладил – он спит. Жестковатая шерстка. Он же хищник, такой он. Разувается долго. Расшнуровывается. Расшнуровывает. В гостиной дочь играет на рояли. Пара одна танцует. Пара другая целуется. Парень в углу лежит. Из другой комнаты выходит мужчина, просит немного денег. Мужчина одет лучше него, но в глазах его боль. Варужан кидает пару монет в глаза, набегающие на него.

– Как монголо-татары или арабы, прочие?

– Выше бери, как волны.

– Волны или как воины, – он играет словами, а монетки уходят. Мужчина ждет, пока монетки уйдут, он улыбается, круги от двух монет сливаются на лице, когда за глаза выходят. «Смотри на мое лицо. Когда за глаза выходят». Сморкается и идет. Бал в разгаре, танцуют. Вечеринка, все пьют. Подлетает швейцар.

– Варужан, это вы? Там за порогом девушка, ей до вас срочно дело, ей нужны только вы.

Он выходит – там девушка. На площадке стоит.

– Поднимитесь, пожалуйста.

Поднимаются выше и стоят уже между.

– Мы перешли в ранг игры. Нельзя сказать, что мы боремся, нельзя сказать, что мы – нет. Мы сегодня играем, но болеем как прежде, под колесами гибнем. Все последнее – хвост. От прошедшей кометы. Рассосется.

– Как долго?

– Как положено нам.

– Обувайся от холода.

– Благодарна тебе.

– Мне отдаться, ты хочешь?

– Нет, зачем это лишнее.

– Ну смотри, если что.

– Просто у меня есть влагалище, а у тебя то, что вне. Это вопрос психологии.

– С обнаженною шпагой. Я допонял тебя. То есть я нападаю или я защищаюсь. Или жду нападения – своего и чужого. Ничего: это я. Просто если у нас есть эти усилия, почему бы не объединить их хотя бы на время.

– То чего-то добьемся?

– Я не знаю, но хочется. Быть во мне в этой части – ты выходишь в меня.

Мы закуриваем. Год сегодня какой. Год сегодня двенадцатый. Вновь убили Столыпина, ну а так – ничего. Кто убил и зачем? Он дворянской рукой… Он скрутил революцию. Повалил и сел сверху.

– Значит так, ты не хочешь, я сказала тебе. Ты женат, ну наверное. Развлекаешься там?

– Нет, сижу, там же тема. В невесомости дух. Проходи, будь со мной.

Варужан прощается с ней, уходит. Он садится на диван, берет стакан с виски, потягивает его. Это одной рукой, другой обнажает свой член, поглаживает его. Рука гладит пенис, как горло виски. Одна из танцующих отвлекается от своего кавалера. Делает пару затяжек розовыми губами. Разовыми губами. Выпускает дым и смеется следом. Она выпархивает в окно. Сделав пару затяжек. Курит затем кальян. Курит затем кальян. Две затяжки, не более. Улыбка ползет по лицу, змея. Улыбка – движение. Куда-то ползет змея. А смех где находит нору? Свою или же с добычей. Своя – она лишь одна, гораздо чаще с последней. Еда вызывает жизнь.

– Я думала, что улыбку, – знакомая улыбается ему, проходя мимо и толкая плечом. Она роняет конспекты. Они подбирают их. Листы сплошь исписанные. Они их ведут на улицу.

– Да брось этих стариков!

Листы улетают в урны.

– Пойдем без листов уже.

Они без листов уходят. Зачем им теперь листы. Они до конца уходят.

– Этот роман в 3D.

– Так нужны ведь очки.

– Эти очки я сам.

– Эти очки всю жизнь.

– Эти очки костыль. Научитесь ходить. Лишь тогда его бросите – вы впитаете внутрь. Вы проглотите костыль. Так шпагу глотают в цирке.