Царь Эгей невольно измерил глазами расстояние от рукава своего хитона и до огонька над носиком лампы на столике. Однако сказал о другом:

– То-то я заметил, что старый гиматий не пропускает дождя… А ты, Медея, выходишь во всём права. Такое, сама понимаешь, невозможно в нашем несовершенном мире. И вспомни, в чём именно ты мне сегодня обещала оправдаться.

Медея сначала вздела очи к звёздному небу, а потом и руки подняла молитвенно.

– Разве что боги небесные помогут мне оправдаться в том, за что до сих пор казню себя и день и ночь! Моя вина ужасна, и нет мне прощенья! Нельзя было мне отправлять к Главке с накидкой своих детей. Я жестоко промахнулась, понадеявшись, что Ясон как отец не даст их в обиду. Однако он и не пошевелился, чтобы защитить наших Мермера и Ферета. На худой случай я велела Мермеру брать за руку младшего брата и бежать в святилище Геры, а там держаться за алтарь. Гера тогда благоволила мне за то, что я отвергла Зевса, когда он пытался попользоваться мною, уже мужнею женой.

– Ты посмела отказать Зевсу? – привстал на ложе царь Эгей.

– Так мне приснилось… Или не приснилось? – взмахнула она ресницами. – То ли сон, то ли явь. Огромный, могучий мужчина в сопровождении чёрного орла… Орла я испугалась, а вот Зевс был сильно пьян. Потом меня убеждали, что надо было уступить. Ясон проглотил бы обиду, а родив Зевсу сына, я бы горя не знала.

– Ну, знаешь ли, гнев ревнивой Геры – это ведь тоже не мёд! Правильно ли я понял, Медея, что ты своих детей не убивала?

– И ты поверил в эти злые сказки! – стукнула она кулачком об стол. – А я уж было подумала… Ну, ладно. Мои дети побежали в храм Геры Акрайи и ухватились там за алтарь, умоляя богиню о спасении. Однако толпа коринфян настигла их там, оторвала от алтаря и забросала камнями. Мне пришлось бежать, но у меня в Коринфе остались друзья, и они исподволь узнают имена убийц. А наказать их мне, надеюсь, поможет всеблагая богиня Гера, тяжко оскорблённая детоубийцами.

– Я скорблю с тобою вместе, – склонил голову он. – Браколюбивая Гера? Да, она не забывает зла, ей причинённого.

– Проглянул мне в этой чёрной туче один светлый лучик, царь. До меня дошёл слух, что Мермера видели на Коркире. Будто бы, когда они с Феретом побежали в храм Геры, за ними на площади увязался мальчик. Сын купца, он прогуливался с наставником и подумал, что это новая игра. Его убили будто бы вместо Мермера. Ох, не знаю я… Хотела бы поверить, но боюсь я, царь.

Помедлив, царь Эгей накрыл своей тяжёлой дланью изящную ручку гостьи.

– Мы разузнаем всё в точности, моя Медея. У меня найдутся для того люди и в Коринфе, и даже на Коркире, хоть этот остров и далековат.

ПУТЬ В АФИНЫ

Глава 4

Трезен

Рождение и детство героя

Как только Эфра убедилась, что забеременела, тотчас и выбросила из головы задумку о близком знакомстве с каким-нибудь ладно сложенным и молчаливым трезенским юношей-простолюдином. Да и то подумать, мог ли бы соперничать такой паренёк с великолепным Посейдоном?

Поэтому первые впечатления, полученные будущим Тесеем в утробе матери, оказались безмятежными. Никто не преследовал его маму, не покушался на неё, не заставлял тяжело дышать, в безумной спешке своего сердца не придавливал её и ребёнка внутри. Но нельзя было назвать мальчика в его внутриутробной жизни и «маменькиным сынком»: он бессознательно отличал мужские прикосновения к животу матери от пустых женских и замирал, когда различал биение сердца этого единственного мужчины, имевшего на маму непонятные, однако существенные права. Впрочем, будущий дед его, царь Питфей, полагал, что сделал достаточно для дочери, поселив в гинекее на время её беременности опытную повитуху, и навещал Эфру нечасто. Однако именно ему пришла в голову благая мысль развлекать время от времени забавно неуклюжую и на себя не похожую дочь песнями и плясками скоморохов, так что и у его внука появились, ещё в животе матери, знакомые и даже любимые мелодии.

Следует сказать, что будущий герой отбывал заключение в красно-коричневой тёплой темнице со спокойным достоинством, на последних неделях развлекаясь игрой с пуповиной, а также выделяя имя живой темницы, «Эфра», среди потока звучания человеческих голосов. После уже, после родов, но прежде, чем забыл он своё внутриутробное житьё, казалось Тесею, что он, осознавая собственное развитие, предугадывал и грандиозную перемену, ему предстоящую – освобождение, выход в тот мир, где живёт его тюремщица и подобные ей существа. Однако вполне возможно, что младенец навоображал у себя такое предвидение.

И вот он наступил, наконец, великий день свободы! Тревоги, телесные неудобства и даже боли остались позади, сделан первый, трудный и восхитительный глоток внешнего, свежего и чистого воздуха, в уши ворвались громкие, телесной оболочкой Эфры не смягчённые шумы и крики. Спала постепенно пелена с глаз, неясные тени вокруг превратились в звучащие по-разному подобия живой темницы.

Без страхов не обошлось, конечно. Мытье в пахучей воде вызвало его протест и сопротивление – напрасные, как оказалось, потому что наступившая телесная чистота стала замечательным переживанием. Лишение пуповины едва не погрузило младенца во вселенскую скорбь, однако он вовремя сообразил, что Эфра и её подобия обходятся же без пуповин, значит, и ему достанется еда другим, пока ещё неизвестным способом. И вскоре его догадка осуществилась: одно из подобий Эфры, пахнущее не кровью, как она, а чем-то неописуемо вкусным, дало ему свою грудь, он непроизвольно начал сосать, а наевшись, выразил свой восторг уже не погукиванием, а настоящим торжествующим воплем. Однако только что обретённая свобода младенца оказалась ограниченной: то же подобие живой темницы ловко обмотало его тряпками и положило в некое повторение живота Эфры, только твёрдое по бокам и открытое сверху. И он вопил возмущённо, пока не сообразил, что ведь и все подобия замотаны в тряпки, а его новое пристанище есть только уменьшенное повторение сооружения из белых стен, в котором они здесь живут. Все эти новые и замечательные переживания вымыли из его души ужас перед тенями, где мерещились ему алчные чудовища, готовые поглотить беззащитного человеческого червячка. И заснул он тогда в покое и с чувством счастья и безопасности, утомлённый и переполненный новыми впечатлениями, будто кошелёк серебряными статирами.

Младенец не знал, что мать его Эфра отправилась рожать на берег того залива, где встретилась с Посейдоном. Она и родила бы прямо на берегу, если бы повитуха не схватилась за голову и не завопила, что в таком случае ни за что не отвечает. А вдруг хищные «морские собаки» утащат младенца? Поэтому роды совершились в доме старейшины безымянного рыбацкого местечка, впоследствии названного в честь этого события, а именно Генетлием, «местом рождения». А перенесение спящего младенца в Трезен, во дворец царя Питфея, на руках у Эфры, лежащей в лектике, стало коротким прологом к многочисленным путешествиям будущего героя.