— Как флаги и знамена, Кэйт. Тебя видно насквозь. Твое простодушие дико возбуждает такого старого соблазнителя, как я.

— Ты вовсе не старый, дорогой, а я совсем не так простодушна, как ты думаешь. А позднее у нас будет мягкий полумрак?

— Хм… — произнес он, целуя ее грудь. — Я обещаю. Но теперь… — он сел, — ты поможешь мне готовить.

— Сейчас?

— Сейчас! — он поправил растерзанную одежду: сочно поцеловал ее в губы, помог подняться на ноги и повел вниз по лестнице.

На кухне он протянул ей длинный белый фартук.

— Закатай рукава, — сказал он, завязывая лямки фартука и целуя сзади ее в шею. — Для начала мы приготовим жаркое.

— Не раньше, чем ты одаришь меня настоящим поцелуем, — запротестовала Кэйт, повернувшись в кольце его рук.

— Это последний до ужина, — пригрозил он, — иначе мы никогда не поедим. Его губы были нежными и наполнили ее предвкушением блаженства. — А теперь, сказал он, отступив на шаг, — этот рецепт передавался в семье моей матери из поколения в поколение. Он не из поваренной книги, это фамильное блюдо никаких отвратительных соусов. Итальянская пища усугубляет жизнь, а не скрывает ее…

— Дорогой, ты снова читаешь лекцию. И как мы сможем готовить, если ты не отрываешь от меня своих рук?

— Не сможем, — признался он и вздохнул.

Потом положил несколько розмариновых листочков в мраморную ступку. Разотри их, пока я накрошу чеснок.

Когда обе задачи были выполнены, он сделал в куске телятины единственный разрез и раскрыл его, словно книгу.

— Теперь тщательно посыпь его розмарином, — сказал он, целуя кончики ее пальцев, — а я добавлю сюда чеснок. Передай мне эту мельницу для перца… я кручу ее… завязываю, а теперь мне нужен один из твоих нежных пальчиков, чтобы сделать узелки, пожалуйста. Отлично! Это начало для арросто ди вителло. Можешь повторить!

— Арросто, — начала Кэйт и запнулась.

— Произнеси со вкусом. Ты должна прозвенеть «р» кончиком языка. Аррррррррр!! Арррррр! Попробуй!

— Арррросто! Арросто ди вителло!

— Отлично! — Он быстро чмокнул ее, коснувшись кончиком языка ее губ.

— А разве допускается, чтобы повар вмешивал в свое дело посудомойку? — Она поцеловала его в подбородок. — Я думала, что должна дожидаться конца обеда.

— Ах, но это прерогатива повара. Кэйт почистила и нарезала картофель, а затем уселась на высокий табурет и стала наблюдать, как Джулио готовит лук и мясо. Он привносил в готовку ту же страстную энергию, что и в работу.

Они вместе накрыли стол в столовой и поставили подносы и блюда нагреваться у пылающего очага. Потом они отдыхали на кухне, окруженные ароматами запекающейся телятины и медленно закипающего лука. Каждые несколько минут Джулио вскакивал, чтобы подрегулировать пламя, полить жиром телятину, помешать картофель. Он двигался по кухне так умело, так экономно тратя энергию, что Кэйт подумала, что он, должно быть, самый элегантный повар в мире.

Он откупорил охлажденную бутылку граве.

— Это для начала… — Потом он повернулся, чтобы снять жаркое с огня и поместить его в нагретую духовку, и поставил на плиту чайник с водой. — Ты проголодалась?

— Умираю от голода. Когда я наблюдаю, как ты готовишь, у меня, кроме всего прочего, разыгрывается аппетит.

— Вот это уже моя Кэйт! — Он снова торопливо чмокнул ее, прежде чем обратил свое внимание на кусок горгонзолы, который он в кастрюльке растер со сливками. — А теперь мы отправимся в столовую. Зажги свечи, я приду через минуту.

Кэйт чинно уселась за длинный стол, накрытый сейчас только для них двоих. Как много поколений, размышляла она, сидели здесь при свете свечей? Если начинать от его прапрадеда, получается четыре, подсчитала она.

Неожиданно рядом с нею очутился Джулио. Он поцеловал ее в голову и поставил перед ней тарелку с макаронами.

— Это феттучине ал горгонзола, — сказал он, наливая в ее бокал вино и садясь напротив. — А теперь ешь.

Она взяла вилку и попробовала. Свежесваренные макароны были политы острым соусом из сыра и сливок.

— Нравится? — спросил он озабоченно.

— Это божественно. Думаю, что могла бы есть их всю жизнь. Во всяком случае, все, что я попробовала, мне нравится. Сливки снимают остроту сыра, не так ли?

Она закончила пробу в благоговейной тишине, а когда подняла взгляд, увидела, что он внимательно наблюдает за ней.

— Возможно, ты никогда не научишься готовить, как итальянцы, но уж ешь ты точно по-итальянски.

— А как едят итальянцы?

— С удовольствием, с жаром, с любовью. Кон аморе.

Он встал, чтобы убрать со стола, и положил руку на ее плечо, удерживая ее на месте.

— Сиди. Я подам.

Через несколько минут он вернулся с блюдом нарезанной ломтями телятины, маленькими кубиками поджаренного картофеля и миской кислосладкого лука.