Шрифт:
Я хмурюсь. Смотрю на Зарецкого и хмурюсь.
Проблема не в том, что Он не простит, проблема в том, что все та же чертова гордыня не дает хозяину «Безнадеги» простить себя.
– Что ты сделал?
– Готов был стереть с лица земли пару городов, - он произносит это так быстро, что слова сливаются в одно, беспорядочное и кривое. Что-то типа: «готобыстеретицаземи», и мне с трудом удается продраться сквозь них к смыслу.
Но все-таки удается.
– Почему?
– Потому что мог. Потому что они раздражали меня. Потому что у жалких, слабых, отвратительных людишек было то, чего никогда не было у меня. Я был так зол. В такой ярости, - Аарон спокоен, почти безразличен: нет даже раздражения в его интонациях, хватка на мне стала слабее. И мне приходится только догадываться, чего именно ему это стоило когда-то. Обиды на родителей всегда самые сильные, самые ядовитые. Будь ты хоть человек, хоть иной, хоть высший. Мы все чьи-то дети, даже я.
– Что?
– Его защита, Эли. Его любовь, Его помощь. Те, кого я «очищал», не всегда хотели быть «очищенными». И ведьмы, и колдуны, и иные… Их действительно было от чего очищать. И не все из них умирали… Я вытаскивал скверну, стирал грехи, пил яд стольких, что не хватит и десятка лет, чтобы назвать их просто по именам. И это был самый сильный, самый горький яд. Плотный, липкий, черный. В аду не каждый демон способен на то, что порой творили эти души… Эти люди… Изнасилования собственных дочерей и сыновей, каннибализм, пытки… Люди придумали бесчисленное множество пыток, а вместо наказания получали… меня. Он посылал к ним меня…
– Одержимые… - пробую я найти хоть что-то, что…
– Одержимость, - не дает не то что договорить – додумать - Зарецкий, - как вирус. В здоровом организме не заведется, Лис. Но он спасал и их. Тех, кто не хотел спасения…
– А тебя бросил.
– А меня бросил, - соглашается Аарон. – Хотя видел, во что я превращаюсь, в кого. Не мог не видеть.
– И тогда ты вышел из себя.
Вместо ответа Зарецкий качает головой.
– Он отправил меня к… человеку. Обычному человеку, не хуже и не лучше других, не старому, не молодому, не доброму, не злому. К обычному, с всего лишь каплей скверны и дурных помыслов. Тот человек… Я пришел, чтобы очистить его, чтобы привести к свету, пришел, как обычно приходил к людям, как делал тысячу раз до этого. А он взглянул на меня и улыбнулся, увидел, хотя не должен был, все понял, хотя в тот раз встретил впервые, заговорил... Я все еще помню тот взгляд, ту улыбку и холодные, безразличные слова.
– Что он сказал?
– Что не примет свет от того, кому он нужен, как воздух. Что прежде, чем спасать кого-то, мне бы неплохо спастись самому. Он говорил долго и много. Я ни с кем никогда так долго не говорил до этого. И я слушал. Не знаю зачем, не мог уйти, не мог сделать то, зачем пришел. Просто слушал и кипел от ярости. Ушел только утром.
– Ты вернулся на следующую ночь, - глажу я сильные напряженные плечи.
– Да. И на следующую, и после, и потом. Я пробовал уговорить человека оставить то, чем он занимается, отречься и прийти к Богу.
– От чего ему надо было отречься, Аарон?
– «Не ешьте с кровью; не ворожите и не гадайте».
– Так человек или иной? – запутываюсь окончательно.
– Человек, Эли. Он собирал травы и дикий мед в лесу, продавал настойки жителям ближайшей деревни, говорили, что он знает язык зверей и птиц. Они говорили, они считали, что человек – колдун.
– А на самом деле?
– А на самом деле он просто был хорошим охотником. Дикая душа… и свободная, - вздыхает и тут же кривится Аарон, почти вдавливая меня в себя. – Я ходил к нему почти месяц. И чем больше мы говорили, тем больше я понимал, что он прав, и тем больше злился. Я – серафим, Длань Господня – где-то растерял все свое красноречие и «мудрость», жадно и с яростью глотал слова обычного человека. Он говорил о Боге, о людях, о птицах и зверях. О церковниках и еретиках, знал слишком много, задавал вопросы, которые я никогда не задавал: спрашивал, почему Бог гневается за знания, почему принуждает верить. «Твой Бог и правда так жесток, серафим?» - голос Зарецкого становится совсем чужим, чуть выше, звучит звенящей как от удара сталью. – «Он правда хочет этих костров на площадях? Крови? Почему он не наказывает толпу, что приходит на казни, как на ярмарку, почему он послал тебя ко мне? К травнику?» И я отвечал, что да, что такова его воля, что вера это не только выбор, но и долг, испытания, что очищение не может быть легким.
– И он спорил с тобой?
– Нет. Он никогда не спорил со мной. Только задавал и задавал свои вопросы, спрашивал, почему Он не помогает мне, своему сыну? И улыбался. И отказывался от «помощи». Мы ходили по кругу, я хотел его спасти, а он… Он хотел помочь мне, заставить думать, увидеть себя настоящего, того, в кого я превращаюсь. Вытаскивал мою тьму и мои пороки наружу. Я злился. Понимал, что мне достаточно просто заставить… но я…
– Не мог, - договариваю вместо Аарона.
– Да. Не мог, - длинно выдыхает Зарецкий три коротких слова. Длинно и надсадно.
– Как все закончилось?
Аарон откидывает голову на спинку кресла, закрывает глаза.
– Плохо. Человека сожгли. Сожгли за колдовство и ведьмовство те же люди, что покупали у него травы и приходили за диким медом. На площади, как кусок мяса. Там был весь город.
– И ты разозлился.
– Да. На него и на себя, на жителей. Готов был стереть и город, и деревню, и чертов лес с лица земли. Вся та муть, все то болото, что было во мне, просто вылезло наружу. Прорвало канализацию. Нормальная ситуация, полная жопа. Полагаю, что примерно то же произошло с каждым падшим. Они начали задавать вопросы, они теряли свой свет.
Аарон чего-то не договаривает. Я чувствую это, но… не давлю. Он расскажет потом, когда будет готов. Поэтому…
– И Он низверг тебя в ад. Заставил разбираться с этим самостоятельно.
Зарецкий, опять острый и колючий, отрывает на миг голову от спинки, а потом отворачивается, опять не смотрит на меня, опять тлеют угли на дне его глаз. Дышат жаром и пламенем, пульсируют, как сердце.
– Да. В один миг я Длань Господня, а в следующий - падший червь, не способный выползти из-под земли даже чтобы сделать глоток воздуха.