Деревья пожелтели на заре,

когда пацан в лихом костюме пума

повесился сначала во дворе,

а после смерти взял и передумал.

* * *

Я просыпался, если умирал.

Курил табак мучительно и долго

и понимал, что творчество – аврал

не ради денег, а из чувства долга.

Я танцевал под музыку берез.

Читал стихи, написанные ломом.

Гулял всю ночь и чувствовал психоз.

Дарил цветы девчонкам незнакомым.

Меня встречал под утро Ивлин Во

и говорил таинственно и строго:

не то чтоб нет на белом свете бога,

но даже нет отсутствия его.

* * *

Полное затмение ума.

Женщина по имени Ирина

ночью появляется сама

и приносит сказочные вина.

Разливает в чашки алкоголь

(в них, наверно, был когда-то кофе).

Ставит на проигрыватель боль,

чтобы заиграл во тьме Прокофьев.

Медленно садится у окна,

глядя на пузатый телевизор:

в нем отображается она

и собою представляет тизер.

Ходит под звездой Альдебаран,

поправляя съехавшую юбку.

Гаснет и печалится экран,

а она закуривает трубку.

Опьяняет и уводит ввысь,

хоть и потолок тому помеха.

Кошку прогоняет словом брысь.

Кутается в воротник из меха.

Молвит: если ты не Демокрит,

то душа – земля, а тело – небо.

Этим, аккуратно говорит,

мясо отличается от хлеба.

* * *

Артюр Рембо скончался в восемь лет,

побыв сначала милиционером,

гуляя по осенним дням и скверам

и покупая семечки Привет.

Ему хотелось грызть их целый век,

пока никто не кончен и не начат,

и говорить одно: а это значит,

я – зверь и бог, чья сумма – человек.

* * *

В одной реке пятнадцать тысяч рек.

Так говорят по радио живущим.

Когда, отброшен тенью, человек

перестает собою быть и сущим,

тогда ему немыслимо помочь,

чтобы опять поверить в истукана.

Вокруг меня безумие и ночь.

Я на вершине кратера вулкана.

* * *

За публикацию в журнале

мне платят ровно ноль рублей.

Меня невзгоды доконали,

от них я стал намного злей.

Давно исчезли перспективы,

с ума сводящие меня,

где под окном пылали ивы

и умирали от огня.

Я был величием наказан,

кося на будущее глаз,

чтоб осознать одну из фраз:

я возвышаюсь над Кавказом

и самому себе обязан

достичь бессмертия сейчас.

* * *

Я не был богом и не буду им.

Я стану вдвое больше, чем всевышний.

Из губ своих ты выпустила дым,

сказав четыре яблока и вишни.

Произнеся остатки от дождя,

лимона, понедельника и чая.

Ты двери распахнула, уходя,

себя на фото давнем отмечая.

Творя губами дикий поцелуй,

похожий на медведя или тигра.

Тебя приревновал к себе Ануй:

ладони, кисти, голени и икры.

Твои глаза упали на асфальт

и побежали, девочка и мальчик.

Тебе сыграл Рахманинова альт

(его в руках держал какой-то хачик).

Пылали звезды, плыли облака,

деревья опадали вниз листвою.

К тебе ползла и близилась рука,

качая пятипалой головою.

В ней пряталось мышление мое,

тебя желая жалить авторучкой.

Ты восхваляла женское чутье,

как Лермонтов, себя сравнивший с тучкой.

Ты восходила в небе, хороша,

и ничего другого не хотела.

О не грусти, конечная душа, -

бессмертие твое украло тело.

* * *

С тобою мы не виделись ни разу,

не видели друг друга никогда.

Твои глаза, посаженные в вазу,