К двенадцати годам я имела достаточно свободы и могла ходить на Форум или на театральные представления, порой со слугами из дома Антонии, а порой с братом, сестрами или даже с друзьями – Лепидом и Юлией Агриппой. Так вот, эти путешествия по городским улицам с каждым днем становились все тягостнее и неприятнее. Странно было натыкаться на недоверчивые, презрительные взгляды тех самых людей в патрицианских тогах, которые печально и почтительно стояли рядом с нами, когда мы хоронили отца или матрону Ливию.

В Риме стало трудно находиться.

На исходе весны беда вновь лично постучалась в нашу дверь. Привратник угрюмо приподнял дубинку, но все же пропустил Пакониана. Мы его не привечали, однако он много раз бывал гостем хозяйки дома. Вопреки обыкновению, в этот раз он явился не ради вина Антонии, а для разговора с Калигулой.

Когда Пакониан вошел, мы были в перистильном саду. Я, Калигула, Друзилла и рядом с ней, как всегда, Лепид. Мы изучали копию нового исторического труда Патеркула и пытались понять природу лестных слов в адрес Сеяна, которыми изобиловал текст: это искреннее восхищение, страх прогневать могущественного человека или, возможно, старое доброе подхалимство? И тогда же я впервые обратила внимание на имя Марка Виниция, одного из консулов того года, которому была посвящена книга.

Мы сидели на мраморных скамьях вокруг невысокого столика; развернутый манускрипт лежал между нами. Я готова поклясться и по сей день, что при появлении Пакониана температура воздуха в саду упала. Он явился, облаченный в простую тогу, демонстрируя дружескую озабоченность. Тем не менее с первого же мгновения мне стало неприятно задерживать на нем взгляд. Завидев его, Калигула поднялся, а спустя секунду за ним последовал Лепид. Мы с Друзиллой остались сидеть.

– Гай, – сказал Пакониан без какого-либо вступления, как будто мы были родственниками или ближайшими друзьями; по глазам брата я поняла, что фамильярность пришлась ему не по вкусу, однако он хранил молчание. – Я пришел с неприятным известием.

Жизнь была настолько безрадостна, что подобные заявления нас больше не приводили в волнение. Казалось, что все известия, приходящие в нашу семью, оказывались неприятными.

Лепид сделал шаг вперед, однако Калигула положил руку ему на плечо и жестом попросил его вернуться на скамью. Играм, подобным этой, я научусь гораздо позже, когда вырасту, стану сильнее и решительнее, а вот Калигула уже тогда был с ними знаком. Он тоже сел. В результате дети Германика и их друг удобно устроились на скамьях, пока незваный гость переминался с ноги на ногу, словно проситель. Вот так, незаметно и без усилий, Калигула обеспечил себе психологический перевес. Очень скоро он станет настоящим мастером в таких вещах.

– Говори, – велел он.

Взгляд Пакониана метнулся к колоннам по краю сада.

– Как ты думаешь, за нами не следят?

Калигула изогнул бровь:

– Полагаю, уши преторианцев всегда торчат где-нибудь неподалеку, но я готов признать, что сейчас их количество возросло примерно на две штуки.

Нельзя сказать, что намек был слишком тонким, но Пакониан его не уловил, только растерянно тряхнул головой и продолжил:

– Ты видел письма?

– Письма?

Пакониан бросил на стол два листа тончайшего пергамента, покрытых убористым текстом и заверенных подписями профессиональных копиистов.

– Только не заставляй меня читать все это, – утомленно вздохнул Калигула. – Перескажи суть.

– Ты знаешь сенатора Секста Вистилия?

– Думаю, да, – пожал плечами Калигула. – Это старик с одним непослушным глазом? С волосами как пух перезревшего одуванчика?

Пакониан нахмурился, так как не одобрял шутки над влиятельными пожилыми патрициями, но все-таки, поджав губы, кивнул:

– Да, скорее всего, это тот самый Вистилий.

– И что с ним?

– Он обвиняет тебя в дурном поведении. Обвиняет публично, в этих письмах, с которых сняли копии и распространили по всему городу.

– Это не письма, а гнусные памфлеты. Что за проступок на этот раз я якобы совершил? Продал Вистилию хромую лошадь? Или сбежал с его женой? Такие сплетни обо мне ходят – во всяком случае, те, которые добрались до меня.

Даже Пакониану было неловко от того, что ему пришлось сказать:

– Нет… Гай, сенатор обвиняет тебя в том, что ты силой принудил его к сексуальной связи!

Сначала мой брат молчал, только на его лице отразились одна за другой дюжина разнообразных эмоций, и наконец он разразился долгим смехом.

– К сексуальной связи? – повторял он, откинувшись на скамье. – Кого – его?

– Гай, это серьезное обвинение.

– Это смехотворное обвинение! Я не раз слышал, что меня подозревают в склонности к мужчинам. На самом деле нет ничего более далекого от правды, хотя среди известных мне достойных людей есть мужчины, предпочитающие интимное общество других мужчин. Но даже если бы я действительно охотился за представителями своего пола, то – уж будь уверен – ни за что не проявил бы интереса к этому слабоумному старику с ленивым глазом и пухом на голове! – Он снова хохотнул. – Ба! Только полный идиот поверит в эту чушь, согласен?