Этот период мог бы стать счастливым для нас, и действительно случались радостные моменты, даже несмотря на постоянный страх и бессрочную разлуку с родными. Однако целый год после незавершенных похорон Калигула оставался в напряжении, убежденный, что Сеян не спускает с нас глаз и что в доме Антонии доверять никому, кроме бабушки, нельзя. Было нелегко месяц за месяцем жить рядом с натянутым как струна братом. Не могу представить, что испытывал тогда сам Калигула! Время доказало его правоту, и тот год безмерного стресса стал для него хорошей подготовкой к грядущим событиям. Я очень переживала, наблюдая, как он изменился: мне не хватало его спокойствия. Даже с новыми друзьями, восточными и африканскими монархами, брат проявлял сдержанность, никогда не выдавал своих мыслей и не высказывал мнения ни о чем более важном, чем вкус оливок.

Время от времени невыносимое напряжение нужно было сбрасывать. Калигула мог провести целый день в общении, бдительно держа язык за зубами, раскрывая рот только для обмена любезностями и легкой дружеской болтовни. Вечером же, когда он оставался один, невысказанное вырывалось из него едва слышным потоком брани. Происходило это исключительно в домашних термах. Именно там он изливал пустоте все то, что не мог сказать на людях, и опасные мысли улетали с паром в небытие. Однако перед тем как выговориться, он никогда не забывал убедиться в том, что в термах нет ни единой живой души, даже рабов, следящих за огнем в топке. И как же Калигула мог быть уверен, что вокруг никого нет? И откуда я знаю, что он так поступал? Дело в том, что я была единственной, кому брат доверял стоять на страже, пока он мылся и в тишине отводил душу.

Как ни странно, эта необычная уловка Калигулы помогала ему. Ни разу за время нашего пребывания у Антонии я не слышала, чтобы он сорвался на людях. Зато он стал понемногу, очень осторожно открываться Юлию Агриппе, никогда не доходя до опасных высказываний. Растущая близость между ними была очевидна всем. Полным доверием нашего брата пользовался только один человек – помимо нас с Друзиллой, разумеется, – Лепид. Он, как и раньше, навещал нас и оставался неизменным элементом нашей жизни – и по-прежнему был без ума от Друзиллы.

Дружба Калигулы с Юлием, Антиохом и Птолемеем, невзирая на разницу в возрасте, также крепла. Во время их длительных визитов они находили пустые комнаты и устраивали там состязания в стратегии. Победителем обычно оказывался Калигула, что могло бы стать предметом гордости рода Германика. Но гордость может погубить любой род.

Я с интересом наблюдала за тем, как меняется поведение брата в доме бабушки. Он оставался прежним: сдержанным и внимательным, убежденным в том, что Сеяну хватит одного неосторожного слова из наших уст, чтобы нас уничтожить. Но в то же время Калигула начал проводить все больше времени с гостями Антонии из восточных стран. В их компании его напряжение спадало, он вел себя свободнее, хотя и в этом окружении взвешивал каждое свое слово. Постепенно брат опять стал спать по ночам.

– Пожалуй, с ними я чувствую себя безопасно уже хотя бы потому, что они иностранцы, – как-то раз признался он мне. – В своих государствах они цари, их трону не угрожают могущественные враги, их подданные не бунтуют. Эти люди не обязаны доказывать Сеяну свою лояльность. Статус иностранных посланцев служит им защитой перед всеми, кроме, конечно, императора.

Итак, все вроде шло у нас неплохо, но парки не спускали с нас глаз, и Морта держала ножницы наготове.

Помню день, когда все вновь изменилось – и, разумеется, к худшему. Стояло лето – та его пора, когда по традиции все обеспеченные римляне бежали с пыльных, душных, зловонных улиц города на виллы у моря или в сельской местности. Антония же оставалась на Палатине, рассудив, что ни в одном уголке империи нет места комфортнее и приятнее, чем холм, застроенный богатыми домами, и ни на море, ни среди полей не найдет она всего того, что имеет под рукой в Риме. Обитателей в доме было меньше, чем обычно. Многие гости разъехались на лето, но те, кто остался, не сговариваясь собрались за столом в честь прибытия нескольких знатных лиц из Кесарии.

Я была занята беседой с Друзиллой. Мы обсуждали природу любви с философской точки зрения.

– Любовь – это все затмевающий цветок, который заставляет сердце биться быстрее, согревает душу, затуманивает мозг и набрасывает на глаза пелену, – мечтательно проговорила Друзилла, пока ее взгляд сам собой отыскал среди пирующих Лепида. – Любовь – это движущая сила и конечная цель. Любовь одна имеет значение.

– Любовь – это помеха, – фыркнула я. – В лучшем случае – средство достижения цели. Иногда это цепь, которая привязывает нас к другому человеку. Любовь переменчива и непредсказуема, она превращает нас в глупцов и заставляет совершать идиотские поступки. Как сказал Овидий, «любовь полна тревожных страхов».

Моя мрачная позиция в какой-то степени объяснялась непреходящей ревностью к очаровательной Друзилле, и я отдавала себе в этом отчет. Но эти слова передавали и искренние мои убеждения. Любовь к семье – вот единственная форма любви, за которой я шла и уже понимала, на какие страдания еще пойду ради нее. В любви я не находила ничего, кроме неприятностей, однако по сей день сожалею, что часто стремилась переспорить Друзиллу и развеять ее милые иллюзии. Она этого не заслужила.

Вокруг нас велись не столь возвышенные разговоры. Пакониан, которого всегда можно было найти там, где вино лилось рекой, а взамен ничего не требовалось, жарко спорил с Юлием Агриппой о законности иудейской монархии. Не знаю, почему их спор так ярко отпечатался в моей памяти.

Помню, Пакониан разгорячился настолько, что ткнул принца в грудь. Агриппа пришел в ярость – и в этот момент в парадную дверь дома постучали. По какой-то причине стук обычного дверного молотка прозвучал как погребальный звон огромного колокола. Пакониан сбился с мысли и, запнувшись, вовсе умолк. Антония прервала рассказ о каком-то забавном событии из жизни египетских царей, и едва она перестала говорить, во всем зале наступила тишина. Выглядело это так, будто бабушка знала: что-то случится. Впрочем, подозреваю, ей просто было любопытно, кто пожаловал, ведь новых гостей не ожидалось.