Пожалуй, эти опасения не беспочвенны.

Кость всякого рассказа составляют люди, но никто не поручится за реальность самих людей. Джамед, его Освободительная армия, Глефод, его отец, жена и Когорта — как доказать, что эти люди существовали, что они — такая же часть мира, как мы с вами?

Что убедит в этом? Даты рождения, биографии, подробные описания подвигов и злодеяний? Все это есть в Большой Гурабской энциклопедии и в романе Томлейи, но стоит крепко задуматься, прежде чем поверить им на слово. И то, и другое — всего лишь книги, заполненные буквами, а буквы всегда существуют в своем обособленном мире и вряд ли определяют, что реально, а что нет.

Так что же знаем мы о Гурабе? Что соседом его было королевство Нигрем? Но это говорит нам даже меньше, чем ничего, ибо и Нигрем — всего лишь пустое и давно забытое имя. Призрак не в силах помочь призраку, и вновь мы тонем в беспредметности, вновь наша жажда определенности требует ответить на вопросы «где» и «когда». Может быть, чтобы поверить в реальность Гураба, чтобы приравнять события, произошедшие в нем, к действительности, нам следует начать с начала, с самого дна прошлого, с основы основ?

О, это неизвестное дно! Из глубины веков до нас доходят истории о Великих Повелителях, что первыми правили на этой земле. Когда величие иссякло, а повеления сменились робкими просьбами, на смену им якобы пришла мятежная Империя Бесконечности, которая, прожив свой срок, в один прекрасный день закончилась и, по слухам, уступила место Королям Древности, мятежным не менее, но по-другому. Мы говорим «якобы» и «по слухам», ибо вехи эти примерны, и мы пользуемся ими лишь потому, что они имеют названия, сохраненные для будущего целенаправленно или случайно — при этом отдавая себе отчет, что в промежутках между вехами вполне могли существовать и другие царства, от которых не осталось ни памяти, ни хроник.

Чем же Гураб реальнее, чем они? Разве лишь тем, что у него есть имя, и точно известно, что именно так звали предводителя мятежной орды, что сокрушила ветхих Королей Древности и основала собственную династию. Что ж, признаем: это не ориентир в пространстве, не доказательство существования, не указание времени, но, по крайней мере, событие хорошо нам знакомое и сравнимое с любым другим мятежом и становлением нового государства на руинах предшественника.

Что дает нам это чувство узнавания? Ничего, кроме понимания, что мы имеем дело с чем-то повторяющимся, цикличным, вечным и неизменным. И тут нас охватывает холод, и частности растворяются в общем, и мы смиряемся с неизвестностью широты и долготы Гураба, с затерянностью его во времени, мы больше не нуждаемся в доказательствах его существования, ибо его присутствие вездесуще.

Время и место Гураба — сама история. Сотканное из бесчисленных кусков прошлого, настоящего и будущего, со всеми своими каретами и грузовиками, публичными порками и линейными крейсерами, это королевство существовало когда-то и где-то, но в то же время — всегда и везде.

И если Гураб вездесущ и вневременен, важны не отдельные его звенья, все эти бесчисленные государства, перетекающие друг в друга, а сам неустанный процесс их смены и вечные импульсы, что движут им.

В конечном счете, декорации не имеют значения. Любовь и ненависть, отчаяние и надежда неизбежно прорастают сквозь них.

Итак, процесс, иначе — Движение, иначе — Жизнь, во имя которой гурабцы забыли Гураб, а подданные Королей Древностей — своих ослабших повелителей. Сама мысль о том, что важен именно он, сперва покажется нам утешительной, намекающей на бессмертие, если не обещающей его прямо. Что бы мы ни делали, мы всегда останемся частью Жизни, ее импульсы пройдут через нас так же, как и через многих других до этого, мы — только маски, актеры, а значит, не обременены ответственностью и не отвечаем ни за что. Спокойно и уверенно мы можем отдаться ведущей нас неведомой силе, нам незачем бояться истории, наступающей нам на пятки, ее равнодушие для нас – не забвение, а родной дом.

В этом доме, где нам не рады, но откуда нас никто не гонит, мы обживаемся на местах давно ушедших жильцов, перенимаем за неимением лучшего их обычаи, повадки, ценности и цели, пока наконец не обнаруживаем, что мы – это они, а они – это мы, что подлинное бессмертие есть абсолютная заменяемость и что для поддержания этой вечности необходимо пренебречь отдельными частностями – круговоротом войн, несправедливости, предательства, боли и слез.

Необходимо сказать себе, что, правые или неправые, преступные или добродетельные, все мы погрузимся в холодный колодец истории и навеки вмерзнем в ее великий лед.

Вообразим себе картину: огромная ледяная глыба, уходящая глубоко в толщу земли. Представим, что в этой глыбе заключено бесчисленное множество людей, каждый из которых прожил свою жизнь, служил сосудом для импульсов, обеспечивающих смену эпох, сыграл положенную роль и ныне смотрит на нас с той стороны времени мертвыми, но внимательными глазами.

Историк, то есть человек, готовый ради никому не нужной правды спускаться в холодный колодец и терять, касаясь ледяной глыбы, последние остатки тепла — историк открывает этим мертвецам рты, и они рассказывают о себе великое множество частностей, которые перед лицом нынешней их судьбы, этого вечного ледяного плена, кажутся до смешного бестолковыми и незначительными.