Собрание сочинений. Том 3
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

«Не мучай волосы свои…»

Не мучай волосы свои.Дай им вести себя как хочется!На грудь и плечи их свали —пусть им смеется и хохочется.Пусть, вырвавшись из шпилек, гребней,как черный водопад летяти все в какой-то дреме древней,дремучей дреме поглотят.Пусть в черной раме их колышущейся,а если вслушаться, то слышащейся,полны неверного и верногои тайны века и веков,горят два глаза цвета вербногос рыжинкою вокруг зрачков!В саду, ветвями тихо машущем,тобой, как садом, обнесен,я буду слушать малым мальчикомсквозь чуткий сон, бессонный сонв каком-то возвращенном возрастесчастливо дремлющих щенят,как надо мною твои волосы,освобожденные, шумят…1960

Не надо

Не надо… Все призрачно – и темных окон матовость,и алый снег за стоп-сигналами машин.Не надо… Все призрачно, как сквер туманный мартовский,где нет ни женщин, ни мужчин — лишь тени женщин имужчин.Не надо… Стою у дерева, молчу и не обманываю,гляжу, как сдвоенные светят фонари,и тихо трогаю рукой, но не обламываюсосульку тоненькую с веточкой внутри.Не надо… Пусть в бултыхающемся заспанном трамваишкес Москвой, качающейся мертвенно в окне,ты, подперев щеку рукою в детской варежке,со злостью женской вспоминаешь обо мне.Не надо… Ты станешь женщиной, усталой умной женщиной,по слову доброму и ласке голодна,и будет март, и будет мальчик, что-то шепчущий,и будет горестно кружиться голова.Не надо… Пусть это стоит, как и мне, недешево,с ним не броди вдвоем по мартовскому льду,ему на плечи свои руки ненадежныеты не клади, как я сегодня не кладу.Не надо… Не верь, как я не верю призрачному городу,не то, очнувшись, ужаснешься пустырю.Скажи: «Не надо…» — опустивши низко голову,как я тебе сейчас «не надо…» говорю.1960

Тайны

Тают отроческие тайны,как туманы на берегах…Были тайнами – Тони, Тани,даже с цыпками на ногах.Были тайнами звезды, звери,под осинами стайки опят,и скрипели таинственно двери —только в детстве так двери скрипят.Возникали загадки мира,словно шарики изо ртаобольстительного факира,обольщающего неспроста.Мы таинственно что-то шепталина таинственном льду катка,и пугливо, как тайна к тайне,прикасалась к руке рука…Но пришла неожиданно взрослость.Износивший свой фрак до дыр,в чье-то детство, как в дальнюю область,гастролировать убыл факир.Мы, как взрослые, им забыты.Эх, факир, ты плохой человек.Нетаинственно до обидынам на плечи падает снег.Где вы, шарики колдовские?Нетаинственно мы грустим.Нетаинственны нам другие,да и мы нетаинственны им.Ну, а если рука случайноприкасается, гладя слегка,это только рука, а не тайна,понимаете – только рука!Дайте тайну простую-простую,тайну – робость и тишину,тайну худенькую, босую…Дайте тайну – хотя бы одну!1960

«В вагоне шаркают и шамкают…»

В вагоне шаркают и шамкаюти просят шумно к шалашу.Слегка пошатывает шахматы,а я тихонечко пишу.Я вспоминаю вечерениееще сегодняшнего дняи медленное воцарениедыханья около меня.Пришла ко мне ты не от радости —ее почти не помнишь ты,а от какой-то общей ревности,от страшной общей немоты.Пришла разумно и отчаянно.Ты, непосильно весела,за дверью прошлое оставилаи снова в прошлое вошла.И, улыбаясь как-то сломаннои плача где-то в глубине,маслины косточку соленуюгубами протянула мне.И, устремляясь все ненадошнейк несуществующему дну,как дети, мы из двух нерадостейхотели радость – хоть одну.Но вот с тетрадочкой зеленоюна верхней полке я лежу.Маслины косточку соленуюя за щекой еще держу.Я уезжаю от бездонности,как будто есть чему-то дно.Я уезжаю от бездомности,хотя мне это суждено.А ты в другом каком-то поездев другие движешься края.Прости меня, такая поздняя,за то, что тоже поздний я.Еще мои восприниманияменя, как струи, обдают.Еще во мне воспоминания,как в церкви девочки, поют.Но помню я картину вещую,предпосланную всем векам.Над всей вселенною, над вечностьютам руки тянутся к рукам.Художник муку эту чувствовал.Насколько мог, он сблизил их.Но все зазор какой-то чутошныймеж пальцев – женских и мужских.И в нас все это повторяется,как с кем-то много лет назад.Друг к другу руки простираются,и пальцев кончики кричат.И, вытянутые над бездною,где та же, та же немота,не смогут руки наши бедныесоединиться никогда.1960

Песня Сольвейг

Лежу, зажмурившись, в пустынном номере,а боль горчайшая, а боль сладчайшая.Меня, наверное, внизу там поняли —ну не иначе же, ну не случайно же.Оттуда, снизу, дыханьем сосениз окон маленького ресторанавосходит, вздрагивая, песня Сольвейг.Восходит призрачно, восходит странно.Она из снега, она из солнца.Не прекращайте — прошу я очень!Всю ночь играйте мне песню Сольвейг.Все мои ночи! Все мои ночи!Она из снега… Она из солнца…Пусть неумело и пусть несмеловсю жизнь играют мне песню Сольвейг —ведь даже лучше, что неумело.Когда умру, — а ведь умру я,а ведь умру я — уж так придется,С такой застенчивостью себя даруя,пусть и под землю она пробьется.Она из снега… Она из солнца…Пусть, заглушая все взрывы, бури,всю смерть играют мне песню Сольвейг,но это смертью уже не будет.1960, Тбилиси

«Есть пустота от смерти чувств…»

Есть пустота от смерти чувстви от потери горизонта,когда глядишь на горе соннои сонно радостям ты чужд.Но есть иная пустота.Нет ничего ее священней.В ней столько звуков и свечений.В ней глубина и высота.Мне хорошо, что я в Крымуживу, себя от дел отринув,в несуетящемся кругу,кругу приливов и отливов.Мне хорошо, что я ловлюна сизый дым похожий вереск,и хорошо, что ты не веришь,как сильно я тебя люблю.Срываю розовый кизилс такой застенчивостью жадной.Вот он по горлу заскользил,продолговатый и прохладный.Лежу в каком-то шалаше,и на душе так пусто-пусто,и только внутреннего пульсабиенье слышится в душе.О, как над всею суетойблаженна сладость напоеньяспокойной светлой пустотой —предшественницей наполненья.1960, Коктебель

Петухи

Т. Чиладзе

Кричат у моря петухи,бряцая крыльями над Крымом.Они кричат – и этим крикомдач сотрясают потолки.Они велят шуметь и цвестьи все для этой цели будят,они зовут к тому, что будет,благословляя то, что есть.Что есть, что будет у меня?Не знаю этого детально,но для меня одно не тайнав начале и на склоне дня.Среди неглавных мук и ласкты – ласка главная и мука,моя измученная музас кругами темными у глаз.Любим ли я тобой? Любим,но как-то горько и печально.Ты смотришь на меня прощально,как будто стал совсем другим.Я изменяю, не любя,тебе с подобьями твоими.Твое приписываю имятак непохожим на тебя.Но, с болью видя эту ложь,без громких слез, без нареканий,коленки обхватив руками,меня, как девочка, ты ждешь.Как обратить твое «прощай»в простое утреннее «здравствуй»?Будь не застенчивой, а властной,и требуй, а не вопрошай!Пускай измен моих не счесть,пускай меня с усмешкой судят,ты для меня и то, что будет,ты для меня и то, что есть!Кричат у моря петухи,велят вставать и одеваться.Они зовут не поддаваться,оставив трусам поддавки.Сигналы вечные вокруг.Они зовут ко взрыву сонности,будь это сонность нашей совестииль сонность разума и рук.Спасибо, жизнь, за крик зари,за петухов твоих упрямых!Куда б себя я ни упрятал,они разбудят изнутри.Благодарю тебя за сны,благодарю за пробужденья,за горькие предупрежденья,что были мне тобой даны.За столько всяческих грехови все же – за твою безгрешность,за море, за его безбрежность,и еще раз – за петухов!1960, Коктебель

Ограда

Б. Пастернаку

Могила, ты ограблена оградой.Ограда, отделила ты егоот грома грузовых, от груш, от градаагатовых смородин. От всего,что в нем переливалось, мчалось, билось,как искры из-под бешеных копыт.Все это было буйный быт – не бытность.И битвы – это тоже было быт.Был хряск рессор и взрывы конских храпов,покой прудов и сталкиванье льдов,азарт базаров и сохранность храмов,прибой садов и груды городов.Подарок – делать созданный подарки,камнями и корнями покорен,он, словно странник, проходил по давкеиз-за кормов и крошечных корон.Он шел, другим оставив суетиться.Крепка была походка и легкасеребряноголового артистасо смуглыми щеками моряка.Пушкинианец, вольно и великоон и у тяжких горестей в кольцебыл как большая детская улыбкау мученика века на лице.И знаю я – та тихая могилане пристань для печальных чьих-то лиц.Она навек неистово магнитнадля мальчиков, цветов, семян и птиц.Могила, ты ограблена оградой,но видел я в осенней тишине:там две сосны растут, как сестры, рядом —одна в ограде и другая вне.И непреоборимыми рывками,ограду обвиняя в воровстве,та, что в ограде, тянется рукамик не огражденной от людей сестре.Не помешать ей никакою рубкой!Обрубят ветви – отрастут опять.И кажется мне – это его рукилюдей и сосны тянутся обнять.Всех тех, кто жил, как он, другим наградой, —от горестей земных, земных отрадне отгородишь никакой оградой.На свете нет еще таких оград.1960