Из кабинета он вышел быстро, что-то, как показалось Маше, промелькнуло на его лице – раздражение, что ли, но тут же возникла всегдашняя улыбка.

– Мария, вас приглашают на беседу, – он галантно указал на дверь, – а нам сказано пока подождать тут. Держитесь уверенно, все будет хорошо. Как закончите, наберете меня или Сергея.

И она зашла. Кабинет поражал теснотой и убожеством обстановки. Следователь был не в форме, как она ожидала, а в джинсах и клетчатой рубашке. Лет сорока на вид. Худой, помятый, невысокого роста с начинающейся лысиной и нездоровым цветом лица. На столе перед ним лежала совдеповского вида картонная папка с веревочками и надписью «Дело № __», груда подобных же папок разной степени толщины громоздилась в углу стола. Маша не запомнила его имени и отчества то ли Андрей Петрович то ли Петр Андреевич, но запомнила вместо этого звание и фамилию, они были написаны на табличке, украшавшей дверь. Старший лейтенант Горячкин. Табличка была неправильная, на табличках надо писать не звание, а должность, Маше почему-то так казалось, наверное так было в сериалах, которые она иногда смотрела. Но неправильной была не только табличка, неправильным было все.

Горячкин предложил присесть, попросил паспорт, внимательно полистал его. Спросил, известно ли ей, что за дачу заведомо ложных показаний полагается уголовная ответственность по статье такой-то. Дал подписать соответствующую бумажку. Вскользь упомянул статью 51-ю. А дальше начал спрашивать.

– В каких отношениях вы состоите с Кузнецовым Сергеем Романовичем? – Маша не сразу поняла, что он имеет в виду, сказала: – В хороших отношениях.

– Можете сказать, где он находился вечером 13 декабря примерно между восемью и девятью часами?

– А во сколько приехал?

– Где поставил автомобиль?

– Сразу прошел домой?

– В чем был одет?

– А когда уезжал – в чем?

– Ничего вам не рассказывал? Не был ли чем-то возбужден? Испуган? Нет, Вы подумайте хорошо…

Вопросов было много, порой неожиданных, но Маша старалась держаться, отвечала правдиво, как учил Семен. Когда вопросы пошли по второму кругу Маша не выдержала и спросила сама:

– Скажите прямо, на что вы намекаете? На то что мой муж кого-то там убил?

Горячкин словно ждал этого вопроса.

– Что вы, я ни на что не намекаю, просто…, – он достал из папки цветную фотографию формата А4 и развернул к Маше. Маша не сразу поняла что именно на ней изображено, а когда поняла ей стало трудно дышать. На фотографии была женщина. Голая. Прибитая вверх ногами к стволу дерева, очевидно где-то лесу, так что волосы ее чуть касались снега. Руки растянуты в стороны, чем-то привязаны к торчащим из-под снега корягам. Тело вспорото крестообразно, вертикальный разрез от паха до горла, горизонтальный – поперек живота. Кровь повсюду, она блестит в свете вспышки, фотографировали в темноте. Дав Маше насмотреться, Горячкин бросил перед ней вторую фотографию – на забрызганном кровью снегу какой-то склизкий окровавленный ком, Маша, не в силах всматриваться, отвернулась, посмотрела на следователя… Тот смотрел на нее.

– Это Ушакова Галина Ивановна 1987 года рождения, жительница села Гольцово. Она была убита именно в тот промежуток времени, когда автомобиль вашего мужа находился на обочине федеральной трассы, примерно в двухстах метрах от места убийства. Если от места его стоянки провести линию к месту убийства, то получится прямая, почти перпендикулярная дороге. Кратчайший путь. Жертву прибили к дереву, когда она была еще жива, ее рот ничем не закрыт, вероятно, она кричала, звала на помощь. Ночью в лесу крики должны были разноситься далеко. Ее резали живьем. Выпотрошили, вытащили внутренности, бросили в сторону. – Горячкин снова подтолкнул к Маше второй снимок, она глянула, подкатила тошнота. – Кроме прочего, жертва была беременна. Седьмой месяц. Так что, можно считать, что это двойное убийство. – Горячкин продолжал внимательно смотреть на Машу, она молчала. – И самое интересное в том, что от машины Вашего мужа к месту преступления ведут следы. Метель конечно их подзамела. Но следы есть, криминалисты нам четко об этом говорят. Я уверен, экспертиза сможет нам точно указать, чьи это следы. – Он похлопал по папке. – Как вы можете это объяснить?

– Не знаю, – сказала Маша внезапно севшим голосом. То ли от того, что в кабинете было холодно, то ли от страха, ее стала бить крупная дрожь.

– И я не знаю, – сказал Горячкин. – Но по всему выходит, что ваш муж у нас подозреваемый номер один. Придется его на время следствия поместить под стражу.

Маша заплакала. Она не понимала, что происходит, что делать, что говорить. Этот человек сейчас отправит Сережу в тюрьму, кажется он в самом деле считает Сережу убийцей, а может просто ему надо на кого-то повесить это жуткое убийство, все равно на кого, и все, Сережа этого не переживет, а Сонечка, их малышка, что она ей скажет, как же так…

– Сережа никого не убивал, он не мог убить, не мог, понимаете, – всхлипывая повторяла она, – Вы же видели его, он не убийца, у нас дочка, Сонечка, ей восемь лет, он очень любит ее и меня тоже, мы все время вместе, все свободные вечера, он ей книжки читает… она окончательно расплакалась и начала судорожно рыться в сумочке, пытаясь найти бумажные платочки, в голове было пусто и страшно.

– Мария Сергеевна, вот только истерики изображать мне тут не надо. – Горячкин убрал фотографии, закрыл папку, отодвинул ее в сторону. Дождался пока Маша найдет платочки и вытрет глаза. Наклонился к ней.

– Давайте успокоимся. Мария Сергеевна, я тоже не верю в то, что ваш муж мог сделать такое, но вы же сами видите как сходятся улики. Что я должен по-вашему предпринять? Подумайте пожалуйста, помогите мне, себе, Сергею, может он упоминал о каком-то происшествии? Может, например, услышал крики, пошел посмотреть, наткнулся на труп, испугался, убежал. А? Могло такое быть?

Маша помотала головой.

– Ну что ж…, – начал было Горячкин, снова откидываясь на стуле, но в этот момент дверь кабинета открылась, в нее заглянул мужчина в форме и поманил Горячкина: