— А ты попробуй, — предложил он совершенно спокойно и мирно. — Подойди ко мне, слуга Сатаны.

В оцепенелой группе за алтарем внезапно раздался длинный стон.

— Я хочу его! — хрипло выдохнула Магда и протянула к Антону руки. — Дайте его мне!.. Дайте!..

Вот сука. Эта паскудная дрянь с губками сердечком, с мускулистой задницей, накачанной тренажерами в дорогих шейпинг-клубах, эта белесая тварь никак не успокоится, ей нужен мой мальчик, он нужен ей, чтобы присоединить к своей блядской коллекции еще и медовую кожу, высокие скулы, ленивый рот и узкие черные глаза, нервные пальцы, высокий лоб и чуть сутулые плечи, весь этот Запад и Восток, все эти родинки, весь этот запах, весь этот джаз, змею и птицу, Луизиану и Россию, вино и мед… Ненависть, вскипевшая в моем сердце, так обожгла меня, что я сама испугалась. И Тошкина рука чуть дрогнула.

— Вера, — сказал он напряженно. — Не надо.

— Ну что ты, мой мальчик, — Томпсон по-прежнему улыбался нежной улыбкой святого, а его ступни теперь уже явно не касались каменных плит. — Ненависть — прекрасное чувство. Не мешай ему излиться. Убей ее, маленькая русская леди. Убей эту суку. Ведь ты ревнуешь, правда?.. — он глубоко вздохнул, его губы сделались алыми, как лепестки роз, и раскрылись, глаза сияли уже нестерпимо. — Ревность. Ревность. Впусти ее в свое сердце. Убей эту тварь.

— Дайте мне его, дайте! — Магда стонала все громче, ее почти совершенное, выхоленное целой ротой молодых массажистов тело начало вибрировать от страсти, она сделала шаг вперед. — Иди ко мне, бэби!.. Я хочу тебя! Я хочу тебя!.. Дай мне тебя потрогать!

Я задрожала от ярости.

В сложенных, точно для молитвы, руках Томпсона, вдруг сверкнул неведомо откуда взявшийся ритуальный нож с длинным лезвием.

— Возьми нож, маленькая русская леди, — тихо и торжественно произнес он и простер руки. Я увидела слабое сияние вокруг его головы. Он протягивал мне нож, точно чашу с причастием. И я невольно сделала шаг вперед.

— Вера. Вера. Вера.

Я заколебалась. Сознание точно раздвоилось. Одна часть меня осознавала, что я стою на какой-то границе, невидимой глазу, и должна во что бы то ни стало оставаться на стороне Антона. Другая часть пылала и рвалась. Эта другая часть видела только Магду, ее непристойный наряд, ее перекошенный рот, ее горящие похотью глаза, устремленные на моего мальчика. Эта другая часть хотела убивать, резать, рвать на части. Красный туман застилал мне глаза. Магда издала томный кошачий стон, и я сделала еще один шаг навстречу Пасечнику.

— Вера!..

Что-то в Тошкином голосе остановило меня на секунду. Я чуть повернула голову, и сквозь кровавый морок увидела, как напряженно дрожит его рука с пистолетом, как с концов растрепанных черных волос срываются крохотные искры.

— Ты должна помочь мне, — сказал он по-русски, потом закрыл глаза, точно очень устал, и добавил несколько слов на непонятном языке. — Я не удержу тебя. Помоги мне. Помоги!..

Его рука дрожала все сильнее, черты лица заострились, из ноздрей стремительно потекли две тонкие струйки крови, и мое сердце мгновенно забыло о том, что такое ненависть и ревность. Бесконечная любовь и отчаянная жалость рванулись из него навстречу Тошке, и я вдруг увидела, как они выглядят: нестерпимо-синяя любовь и золотая жалость. Они окутали моего бедного мальчика прозрачным радужным коконом, и на мгновение его лицо исчезло в вихре крутящихся синих с золотом полос.

А потом что-то произошло. Тошка как будто стал выше ростом. Я растерянно следила, как отрываются от пола его босые ступни. Все выше, выше… Пасечник пронзительно вскрикнул. Я повернула голову и увидела, как мгновенная судорога изумления и ярости исказила его красивое лицо католического святого.

— Хорьботой-боо, — прошипел он. — Шестая ступень посвящения… Не может быть… я не верю!

— Отпусти девушку, — тихо сказал Антон, обращаясь к пианисту, и тот покорно выпустил из рук очнувшуюся Таню. Таня метнулась к алтарю, схватила Тими и судорожно прижала его к себе. По ее лицу градом текли слезы, но она молчала. Я с облегчением увидела, что неподвижный до того младенец завозился на ее руках и сразу, не открывая глаз, потянулся к материнской груди. Больше не обращая ни на кого внимания, Таня присела на сатанинский алтарь, скинула платьице с плеча и стала кормить своего сына. Тошка смотрел на них, и его лицо излучало бесконечный покой, несмотря на темную кровь, все еще струившуюся по подбородку.

— Развяжи Нэнси, — по-прежнему тихо произнес он, и пианист поспешно принялся распутывать узлы.

Мне это снится, — подумала я отстраненно. — Этого не может быть, мне все это снится. И свечи… Такой странный, тяжелый запах.

— Теперь уходите все.

Тошкин голос был как теплый мед и подогретое вино. В нем не было угрозы, только покой и утешение. Он не прогонял, а отпускал. Несколько согнутых фигур повиновались и покорно скользнули к двери за алтарем, спеша исполнить его волю, спеша покинуть подземелье…

— Стойте! — голос Пасечника прогремел под каменными сводами, как удар грома. — Дети мои, посмотрите на меня!

Я подняла голову. Томпсон висел под самым потолком, раскинув руки, точно распятый. Явственное сияние окружало его голову, такое же сияние струилось из глаз.

— Люцифер!.. — шепот пронесся по залу, отражаясь от стен, — Люцифер, Ангел Света!..

Адепты Сатаны повалились на колени.

— Дитя мое, — Пасечник обращался к Тошке, в его чудесном мелодичном голосе сквозили нежность и печаль. — Мое бедное дитя!.. Ты не можешь повелевать в моем доме. Твои руки в крови. Ты убивал невинных.

Убивал невинных. Эти слова отдались страшным холодом в моем сердце. Чем они отозвались в Тошкиной душе, мне было бы лучше не знать. Но я знала.

Тошка упал сверху с такой силой, что ударился сначала спиной о стену, и только потом рухнул на пол. Пистолет выпал из его руки. Я инстинктивно бросилась вперед, чтобы поднять оружие, пока им не воспользовался кто-нибудь из прислужников Томпсона, и… увидела, что это сухая ветка. Сухая ветка, подобранная на кладбище, всеми забытом кладбище, таком старом, что на нем давным-давно никого не хоронят.