– Великолепно. Передайте ей мои наилучшие пожелания. Не забудьте о презервативе. И постарайтесь не слишком распространяться о вашей работе – вы знаете, как это действует на женщин.

Боб помрачнел.

– Ты не собираешься даже…

– Нет.

Мальчишка помрачнел еще пуще, все его тело приобрело надутый вид. За его спиной Экк воспроизвел все это в миниатюре, мордочка зверька обратилась в совершенную карикатуру физиономии Боба.

– Ну ладно. Я ухожу.

Однако с места он не стронулся.

Мистер Б сдвинул очки на глаза и вернулся к работе, надеясь услышать его шаги.

Шагов не последовало.

Они провели в таком положении некоторое время, часы мистера Б отщелкивали секунды.

– Вы вроде бы уходить собирались, – наконец сказал он.

Тучная слеза катила по гладкой щеке мальчишки, вечно красивой щеке, никогда не сминаемой тревогой, несмотря на вечно богопротивные обстоятельства самого его существования.

– Так уходите же. У меня полно работы. У меня, если вы еще не заметили, всегда полно работы – я вынужден перемещать бесконечную гору песка бесконечно малым пинцетиком.

Экк переводил взгляд с одного на другого. Потом, выбрав себе союзника, бочком скользнул в сторону мистера Б.

Лицо Боба наморщилось.

– Мне нужна помощь.

– Да, приятель, правда ваша, и мне тоже. У меня ядовитые наводнения в одной половине земного шара и вредоносные засухи в другой. Я полагал, вы собирались решить проблему влажности. Вы когда-нибудь читали докладные записки, которые я вам подавал? Простые такие. Африка: повлажнее. Америка: посуше.

– Я сделал, как ты сказал.

Возмущенный голос Бога прозвучал на октаву выше обычного.

Экк подбоченился, всем телом изобразив решительное неверие.

– Да ну? Правда? Потому что я, видите ли, счел, что существуют отдаленнейшие шансы того, что вы поняли все задом наперед. Быть может, всего лишь быть может, вы были не вполне внимательны, когда я столь усердно описывал вам ситуацию, и потому немного запутались в созданных вами массивах суши, нет? Такая возможность, минимальная разумеется, существует? – Мистер Б замолк, снял очки, показав блестевшие от едва сдерживаемого гнева глаза. – Позвольте объяснить, почему я задаю эти вопросы. Потому, что мне на голову свалились четыре миллиона людей, согнанных с места наводнением во Флориде, и пять – умирающих от жажды в Судане. Это всего лишь догадка, сделанная наобум, но я думаю, что вы, возможно, перепутали два континента.

Мальчишка отвел взгляд, страдание сообщило его лицу черты святости.

– Я не виноват. У тебя такой почерк, ничего не разберешь. А ты знаешь, я вечно путаюсь в буквах. Грубо-чудо-худо-глупо. Это болезнь такая. Диспепсия [1] .

Мистер Б вздыхает.

– Дело не в чудо-худо. Не в грубо-глупо. Аме– рика. Аф– рика. Я полагал, что на сей раз объяснил разницу между ними так, что даже вы сумеете запомнить ее. Но вы же просто не слушали, верно?

Он прижал ладонь ко лбу, крепко, словно стараясь удержать кипевший внутри гнев.

Бог сделал большие глаза.

– Пр-рости, – манерно пророкотал он.

Мистер Б старался дышать поглубже, постукивал пальцами по бледной кленовой прожилке.

– Видите ли, видите ли, позвольте мне объяснить и это. «Прости», как концепция, как слово, должным образом примененное в данном контексте, предполагает наличие искреннего раскаяния, сожалений, угрызений совести. А я, как ни странно, никаких ваших сожалений не улавливаю. На самом деле у меня создается впечатление, что вам насрать, пойдет ли весь ваш клятый мир к чертям собачьим, пока вы будете доискиваться сношений с понравившейся вам на этой неделе потаскушкой с титьками наподобие дирижаблей, или не пойдет.

Истинность этого утверждения отрицать было невозможно. Боб создал мир, а затем просто утратил интерес к нему. Начиная со второй недели своей службы он только и делал, что дрых или играл со своими причиндалами, ухитряясь полностью игнорировать существование того, что сотворил.

И извиняло ли мальчишку то, что все человечество осыпало его проклятиями и ненавидело? О нет. Потому что один талантливый ход он все-таки сделал: Боб наделил всю эту расу убийц, мучеников и бандюганов встроенной потребностью поклоняться ему. Нет, не восторгаться сопляком попросту невозможно. Дурной, как два лимона, но с мгновениями такого блеска, что, наблюдая за ним, можно вдруг и ослепнуть.

Мужчина постарше возвратил очки на место и внимательно осмотрел своего подопечного. Выпадают мгновения – целые мгновения времени, – когда ты можешь почти пожалеть его, такой у него потерянный вид. И если на мистера Б (по какой-то причуде судьбы) нападало настроение приглядеться к нему, он замечал одиночество, облекавшее Боба, точно саван, а с одиночеством и печаль.

Ну, тут уж он сам, черт его дери, виноват. Никто же не принуждал его браться за работу, для которой он на редкость непригоден. Никто не заставлял создавать такую неразбериху. И если его единственный друг – вот эта похожая на пингвина безделушка, – так чья же в том вина? Не моя, подумал мистер Б.