Черт побери, ему надо спать, но гребаная Дорис Грэнджер не покидала его мысли, ковыляя на своих дурацких ногах с занозами. Каждый раз, когда он думал о чем-то другом, его мысли по-прежнему возвращались к ней. К Дорис с ее дурацкими очками. К Дорис с ее отвратительной одеждой, с раздражающим заиканием и со ссадинами на коленях. К Дорис с ужасной привычкой высовывать язык, когда пишет, ее сопением, когда она спит, ее кувырком в офисе. Она была квинтэссенцией всего, что его раздражало.

Так почему он о ней думает?

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Поппи

Я не могла найти себе места в своей маленькой квартирке. И очень давно не чувствовала себя так чертовски странно и неспокойно. Я стянула дурацкий парик и бросила его на пол. Моя голова чесалась из-за него целый день, и я успела тысячу раз пожалеть о самой идее одеть его. Затем расплела тугую косу, которую сделала утром, и мои длинные каштановые волосы оказались на свободе. Голова так чесалась, что я не могла удержаться — думала, что сдеру с себя скальп, но отсутствие парика меня не успокоило.

«Чего вы ст'oите?»

Этот вопрос задел какие-то струны моей души, те самые, что заставляют меня нервничать. Внутри все сжалось от воспоминаний, фраз, которые стали всплывать в памяти…

«Черт побери, я совсем не хотел этого ребенка!» Слова, что сказал мой отец в ту ночь, когда ушел из дома. Эти слова постоянной крутились в моей голове на протяжении многих лет, и я пыталась понять, что должна была сделать, чтобы он захотел такого ребенка, как я.

«Она никогда ничего не добьется», — сказал один из учителей, когда я провалила тест. В школе я не была хорошисткой. Я пребывала в своих мечтах, а не в классе, и как результат, с трудом окончила старшую школу. Классическое обучение не мой конек.

В спорте я тоже не преуспела. В первый же раз, когда играла в теннис, мне попали ракеткой по лицу, и я помчалась в больницу со сломанным носом… Вернее я сама себе попала по лицу, когда пыталась отбить удар. Я присоединилась к шахматному клубу, но поняла, что мне не хватает ни терпения, ни способностей к стратегическому мышлению. Я пробовала играть на музыкальном инструменте, но почувствовала головокружение, когда дула во флейту. Я никогда не была достаточно красивой и уверенной в себе, чтобы быть с популярными ребятами. Повзрослев, не стала амбициозной или достаточно умной, чтобы поступить в колледж и взбираться по карьерной лестнице в дизайнерском костюме. Единственный раз, когда я в чем-то себя проявила, это когда играла в школьном спектакле. Все громко смеялись и хлопали мне. Именно тогда я могла почувствовать себя достойной чего-нибудь.

Единственный человек, который в меня верил, это моя мама, но сейчас она мертва. Рак! Я до сих пор не могу смириться с идеей, что такой хороший человек должен заболеть раком. Определенно, только злодеи должны мучиться от таких ужасных болезней, а не добрые люди, которые освещают наш мир своими улыбками. Жизнь несправедлива! По крайней мере, она была рядом со мной, пока я росла.

Моя мама сделала все, чтобы мое детство было счастливым, не смотря ни на что. Моя мама была флористом, и мы жили в квартире над ее цветочным магазином. Следует отметить, что моя мама была не просто флористом, она была художником, а цветы — ее «красками». Мне очень нравилось жить над цветочным магазином: внизу было так много цветов и растений, и они часто оказывались в нашей маленькой квартире. Когда я была маленькой, думала, что живу в джунглях, как на картинках в книгах. У меня было столько приключений под большими папоротниками и комнатными растениями, что занимали почти все поверхности в нашей квартире. А когда подросла, работала по выходным в магазине, помогая маме создавать красивые букеты для клиентов. Однажды она получила большой заказ на украшение свадьбы знаменитости, и мы вдвоем днями и ночами работали над потрясающими композициями из душистых лилий. Мы не спали всю ночь, делая букеты, слушая старые записи ДженисДжоплин и попивая сладкий горячий шоколад с маршмэллоу. А на следующий день я не пошла в школу, мама отпросила меня, и мы вместе целый день смотрели мыльные оперы, сидя на диване. Мама очень любила мыльные оперы. Как бы я хотела, чтобы мама увидела меня в сериале, даже так недолго. Думаю, она бы гордилась. Хотя, наверное, не гордилась бы мной сейчас, когда я превратилась в наглую лгунью.

Я подошла к холодильнику и открыла его. В нем ничего не было, кроме арахисовой пасты. Черствые крекеры я доела утром. Я вытащила банку и засунула в нее ложку, набрала немного пасты и засунула ее в рот. Знаю, хранить арахисовую пасту в холодильнике странно, но когданет кондиционера, а окна не открываются летом, квартира превращается в небольшую сауну. И позвольте заметить, что оттереть с ковра растаявшее арахисовое масло очень сложно.

Я подошла к крану, налила воды в лейку и начала поливать мои растения. Когда умерла мама, я стала обладательницей каждого из ее цветов. Их было очень много, так что они заполнили всю мою квартиру, даже больше, чем в моем детстве. Несмотря на это я решила оставить их все; моя мама очень их любила, и значит, память о маме будет жить вместе с этими растениями. Я дошла до горшка с ромашками и осмотрела их. Моя мама любила ромашки, также как и маки, если судить по моему имени (примечание: Poppy с англ. Мак). Она всегда любила приговаривать: «Яркая, как ромашка, и очаровательная, как мак». Одна из ромашек завяла. Я выдернула ее. Мои мысли опять вернулись к Райану Старку и к бедному растению, что погибало в его кабинете. Я должна это исправить. Я не могу сидеть сложа руки и позволить ему умереть, мама так бы не поступила. Я почти выкинула ромашку, когда меня посетила идея. Я взяла один из лепестков и…

— Он меня ненавидит, он меня не ненавидит. Он меня ненавидит, он меня не ненавидит… — громко говорила я, отрывая очередной лепесток. Продолжала так, пока не приблизилась к последнему. И рассмеялась, когда закончила на фразе «он меня не ненавидит».

— Если бы, — пробормотала я, слыша громкий крик. Посмотрела на свой потолок. Лампочка опять раскачивалась, а значит, наверху соседи опять дрались. А это значит, что скоро здесь будет полиция, и наркоторговцы будут бегать по лестнице, чтобы спрятать свой товар, как только услышат сирены. Чудесно! Еще одна ночь в раю. Определенно нужно отсюда выбираться. Это чертово везение, что меня еще не ограбили, или того хуже. Я зашла в маленькую клетушку, что служила мне ванной, и начала чистить зубы. Я посмотрела на счета, которыми заклеила грязное окно. Вовсе не для того, чтобы о них помнить, а потому что застала своего стремного соседа за подглядыванием. У меня не было штор, поэтому использовала, что было — пачку счетов от банка и больницы, которые продолжали приходить. По крайней мере, для этого они и пригодились. Я прополоскала рот, сплюнула, а потом причесалась.

Затем подошла к своему зеркалу, разделась и посмотрела на себя. Мои розовые хлопковые трусики определенно не сочетались с лифчиком, собственно я не из тех, кто на этом помешан. Провела руками по своему животу и немного стянула трусики, оголив злополучную татуировку на бедре. Там было написано «on». Я вздохнула. Не самое лучшее воспоминание. В старшей школе я думала, что была влюблена в Леона (примечание: Leon). И мы помчались в тату салон, чтобы сделать парные татуировки в виде наших имен, а спустя три недели расстались. Я пыталась свести татуировку, но было так чертовски больно, что я вытерпела лишь удаление двух букв «L» и «e». И теперь на моем бедре будто бы инструкция к действию (примечание: «on» — завести, включить). Один из парней предложил добавить слово «turned» перед «on». Получилось бы в переводе с английского «возбуждена». В тот момент его комментарий свел все мое возбуждение на нет, и я отправила его собирать свои вещи.