Полнится сердечным перестуком,

Когда колдунья-бабка с мальчуганом,

Прабабушки с внучатами самозабвенно изгоняют

Время из основы и утка истоптанного гобелена,

Из жаркой плоти шерстяной,

Высвобождают Время, отдавая ветру, и смотрят,

Как сквозь миллиард следов

Из пыльной тучи проступают

Зеленые, неотразимой красоты деревья?

На общем языке способны ли еще общаться

стар и млад?

Широкий панцирь и уголья огнехода

для самой терпеливой божьей твари,

Чьи огненные очи наблюдают и шкура тертая

Почуяла усталость женщины, и вот мальчонка

принял эстафету:

Там, где одно биение замирает, другое сердце

начинает биться.

Разделенные утесом запыленной шкуры,

Пожилые и юные переглянулись,

Между ними века и мили,

И, придержав на миг свои стрекала,

Они друг другу улыбнулись.

Мне говорят: домой возврата нет,

Ни в коем случае не возвращайтесь,

А я домой вернулся,

И подгадал в тот час, когда,

Скользя по золоченым рельсам,

Поезд прибыл в сумеречный город.

Я еду в ореоле бронзы и вижу

Ржавчины налет на каждом листике,

На каждой кровле, балюстраде;

Вагон катился по высокой эстакаде,

Ход замедляя на пути к перрону,

А я смотрел на море сумерек,

Что ненадолго обволакивает мир

Перед рассветом и закатом.

Я вышел из вагона и зашагал по желтым доскам,

Добытым из мифических дворцов.

А вывеска с названием станции была из золота.

Деревья, вы только гляньте, носят эполеты!

Плющ на старой школе, как ослепительное

кружево.

А из тени кошачий глаз сигналы подает,

Которые сойдут за звонкую чеканную монету.

Посыпаны шафраном индейского песка

Тротуары, по которым я ходил.

Лужайки превратились в янтарные ковры,

по которым ползали

Кроваво-красные рабовладельцы муравьи,

от сочных красок ошалев,

Воображая, что попали в богатейший в мире

арсенал.

Простые пчелы в воздухе сплетают гобелен.

Вниз по наклонным балкам минувшего полудня

И грядущей ночи

Паук спускается по арфе из медвяной пряжи,

Которая, коль пробежать по струнам,

Исторгнуть может вопль чистейшего восторга.

Все-все залито было светом!

И самый воздух истекал сиропом вязким от ветра,

Заставляющего петь монеты, что гроздями

увешивали ветки.

Под каждым деревом лежали сорванным

джекпотом лавины листьев.

Просеменила мимо псина, щеголяя шерсткой,

словно из Форт-Нокса [11] ,

С глазами-запонками, которые она носила

непринужденно,

Как должное, и уже забыла, и даже ухом не повела.

Дом в котором я родился,

Дом бабушки,

Ужасный самый и прекрасный самый,

Весь полыхал, когда я мимо проходил,

И пламя бушевало в окнах

От утопающего солнца.

Все стекла до единого – расплавленная бронза

Щитов старинных, на которых тысячи погибших

в битвах

Торжественно несли на погребальные костры

заката.

Словно вознесенные к моменту моего прихода,

Окна ослепительно сверкнули, оглашая воплями

лужайки,

Затем метнулись, чтоб запалить побольше

Факелов на полыхающих верандах,

заросших розами,

И чердаки пустились в пляс с роями

искр-светляков,

А купола на башенках желанием сладострастным

вспыхнули