В библиотеках, где из книг

С печатными цветами

Цветы засушенные выпадают,

В часах старинных пересохло время,

Они упрямо указуют на незнаемое время,

Которое ни вспомнить, ни забыть.

Библиотекарша здесь пребывает вечно,

Она едва ли знает, что такое юность;

Но чем мы старше, казаться будет нам,

Тем она становится моложе.

Лиловыми чернилами проставленные в книгах

Штампы – следов и дат цепочка —

к мудрости тропа.

Лилейные страницы шелестят и шепчут.

Бормочут мальчики, плутая между стеллажей,

Где все таинственно, подобно замшелому

колодцу,

Куда невежество кричит и слышит обучаемое

эхо.

Вот утесы, вот гранитные карьеры, где

Плаваем мы летними ночами

В прохладе слов

И на берег выходим, испещренные стихами,

Но даже вытертые полотенцем,

Они стекают с наших пальцев

И застилают нам глаза печалью светлой.

Весь городок, дома, лавчонки, «Элит-театр»,

библиотека – все превосходно.

Превосходно лето в превосходном граде,

Где из небес зеленые чернила дождем зеленым

опадают.

А на аэродроме,

Боже, только гляньте!

Как плавно,

Гладко, как красиво,

Смотрите! Видите?

Как пролетают мимо драконов тени:

Аэропланы – подобие воздушных змеев.

Обрезана бечевка.

Несуетливо

Ложатся в нисходящий дрейф…

И

Садятся

На

Траву.

Когда во дворе расцветали слоны,

Извлеченные из чердачной пылищи,

Где они обитали так долго,

Что розочки поблекли на боках,

И они наглотались пыли, и топтали древнюю

траву,

Невидимые глазу, в гуще джунглей,

В гостиной нашей, на полу.

И вот мы вывели на божий свет знакомцев

наших старых

И, выбив шкуры, развесили пред ликом солнца,

И тканые доспехи запестрели красками.

Какая царственность!

Величие Ганнибала, Рима, Альп,

Египетских саванов и гробниц, руин троянских

и дельфийских таинств…

По арабескам, наподобие этих, Виктория

некогда ступала.

На старой свалке для костей звериных

Теперь развешаны изысканные шкуры,

Добыча ржавчины и пыли. Sic transit gloria [9] .

Все в прошлом, потускнело, позабылось,

подобно рококо,

Но в юности я выбивал клубы коричневые пыли,

Протаптывая тропки, и вызывал такие ароматы,

От которых могли бы низвергаться короли

И восходили бы на трон безумцы прокаженные

И грешники, раскаявшиеся притворно.

Старинное зверье на бельевой веревке,

Подверженное солнцу и ветрам,

Приливам и отливам времени.

Я ласково вас поколачиваю ракеткой-выбивалкою

из проволоки,

Высматриваю тигров под сенью ваших

крутых холмов,

Стою, взойдя на трон, среди слепых,

нетерпеливых старых, сонных туш.

Я знаю, современные ковры-карпеты

Безвкусны, необъятны,

Ничтожны и пошлы,

Рассчитанные на человеков

И улиток, которые на завтрак, обед и ужин

Поедают беспроигрышный зефир и пастилу.

Ну где еще в подлунном мире

Слоны пасутся во дворах?

В далеких городах на северо-востоке, в Мичигане

Выходят ли мальчишки с бабушками на лужайки,

Натягивают ли веревки, гудящие, как струны,

Между верандой, дубом или вязом, развешивая

Породистых зверей с индийской статью,

Маячащих повыше их голов?

По-прежнему в такие дни весь город