Папа молчал. Плохой знак.

Мама пролежала в больнице три недели. Что-то все время шло не так — швы воспалялись, рана никак не хотела заживать. И все это время меня не пускали к ней — точнее, это она не хотела меня к себе пускать. Мне приходилось довольствоваться лишь рассказами отца.

Но даже после выписки мама домой не вернулась. Не дала мне шанса объяснить, что я не виновата в происходящем. Не знаю, как в мою кровь попала кровь Сатаны, насылающая на меня все эти жуткие видения, но как я могла быть к этому причастна?

Мама уехала жить к бабушке — еще одному человеку, который меня сторонился. Строгая, серьезная, она никогда меня не любила — и я отплачивала ей той же монетой. Редкие визиты бабушки Мины к нам всегда заканчивались моей истерикой — а все потому, что однажды мама рассказала ей о моей одержимости. И каждый раз я с ужасом ждала страшной пытки: вечных лекций, укоризненного взгляда и режущих до боли слов. «Ты — выродок, — говорила бабушка. — Пожалуешься родителям — получишь розгами по мягкому месту». И я молчала, а если папа или мама все же заставали меня в слезах, говорила, что ударилась.

Папа был сам не свой. Мрачный, понурый — как пес, лишившийся любимого хозяина. Даже обросшие темные волосы, сейчас больше напоминавшие патлы, и двухнедельная щетина усиливали его сходство с каким-нибудь сказочным оборотнем. Хорошо, хоть на луну не выл.

Я чувствовала, как мир рушится вокруг меня: медленно, по кирпичику. Папа постоянно названивал маме, а она даже трубку не брала. Все чаще он стал запираться — но не в гараже, как прежде, а в подвале. И днем, и изредка ночами до меня доносился странный шум. Я успокаивала себя: это не монстр, это — папа. Но воображение вдруг нарисовало жуткую картину, позднее сформировавшуюся в пугающий вопрос: а вдруг они — единое целое?

Знаю, глупо. Вот только некому было убедить меня в обратном. Я все реже общалась с школьными подругами, чувствуя себя на их фоне слишком… другой. Дарлин я потеряла, а больше у меня и никого не осталось.

Мама все-таки вернулась домой. Помню, как я безумно радовалась ее приходу, старательно не замечая суровое выражение лица, словно высеченного из камня; устремленного вперед — но только не на меня, — жесткого взгляда. Так же старательно я отводила взгляд от ее изуродованной шрамами щеки.

— Милая, я… Пожалуйста, остановись хоть на мгновение! — умолял папа, чуть ли не пританцовывая возле мамы. Но она решительно шла вперед, не обращая на его слова никакого внимания.

— Милая, обещаю, мы что-нибудь придумаем! Мы ведь можем отдать ее Выжигателям. Они выжгут клеймо, и все станет как прежде!

— Да? — Он все-таки вынудил маму остановиться. Брови яростно взметнулись вверх как две птицы с русым оперением. — Чтобы все узнали про наш позор, чтобы все соседи вокруг говорили, что наша дочь — одержимая Сатаной? Что тогда станет с нами? Что, если начнут подозревать и нас двоих? Ты хочешь однажды увидеть Выжигателей на своем пороге?

Они говорили так, словно я не стояла в трех шагах от них. Или так, будто меня и не существовало вовсе.

— Нет, дорогой! — Мама выплюнула эти слова, прозвучавшие отнюдь не ласково и нежно. — Я не собираюсь жить в одном доме с…

Мама запнулась, указывая вытянутой рукой на меня. Я читала по ее глазам, по губам, знала, что она хочет сказать. С этим отродьем.

— …с ней! Это — не моя дочь, это что-то иное. Может, Сатана подменил ее в колыбели, я не знаю. Но моя дочь никогда не стала бы… такой!

И она собрала вещи — торопливо, спихивая все в чемоданы, даже не пытаясь разложить аккуратно. Папа как пес на привязи по пятам ходил за ней из комнаты в комнату, замирая у порога — растерянный, опустошенный. Делал робкие попытки заговорить, тут же пресекаемые властным голосом мамы. А я, машинально потирая кругляшек от ожога на груди, думала: может, оно и к лучшему? Ненавидела себя за такие мысли, но никак не могла избавиться от них.

И мама ушла. В этот же день я потеряла и отца. Точнее, почти потеряла: он все еще был жив, жил со мной в одном доме, но отдалился настолько, что это «почти» стало несущественным.

Папа не вылезал из подвала — что-то вносил, вывозил, чинил, строил. Все мои попытки узнать подробнее успехом не увенчались. Иногда, осмелившись, я открывала люк, но уже несколько секунд спустя поспешно его захлопывала, напуганная злобным рыком папы. И этот рык каждый раз напоминал мне о том, кто живет в подвале. Наверно, им было неплохо вдвоем внизу, тогда как мне, наверху, было ужасно тоскливо.

Тот вечер, когда мы в первый раз за очень долгое время ужинали с папой вместе, врезался мне в память — как слова, высеченные на гранитной плите — страшные и неотвратимые. За эти месяцы с момента ухода мамы папа сильно исхудал — брюки висели, и ему приходилось туго подпоясывать их ремнем, что выглядело странно и неопрятно. Щеки совсем заросли — брился он почти так же редко, как разговаривал со мной.