Лицо у Лиона вытянулось, глаза опустились в явном смущении, пальцы дрогнули.

– Я слышал, что Ваш отец погиб во время первых набегов ренейдов, - сочувственно произнес Лион, - мне очень жаль.

– И мне жаль, - тихо сказала я, требовательно высвобождаясь из его пальцев и закрывая рану свежей повязкой, - Жаль, что я не погибла вместе с ним.

Лорд неожиданно дернулся под моими руками.

– Почему Вы так говорите?
– удивленно спросил он, пытаясь приподняться, - Вы должны благодарить богов, что остались целы.

– Благодарить? За что?

Я могла бы ему рассказать, во что сейчас превратилась моя жизнь. Или о том, что ждет меня впереди. Да, признаю, обреченность и покорность судьбе в последнее время были постоянными моими спутниками. Меня это не радовало - ни покоряться, ни смиряться я не умела, а должна была научиться, потому что выбора у меня не было.

Мой отец владел обширными землями между Туманным хребтом и горами Бутта. Они назывались одним словом - Лакит, Большой Лакит, однако включали в себя не только самую богатую плодородную долину - Лакит, но и несколько долин поменьше - Думхерг, Прунт, Верхнюю и Нижнюю Наксены, а также части окрестных гор. Нам принадлежала большая часть всего этого, но главное - перевал Тутарла в Туманных горах, через который проходил самый удобный путь из северных земель в южные. Недавно всего этого я лишилась, однако худшей из всех возможных потерь был отец.

Севером нынче правила Ла-Ренейда, государство, за пару десятков лет выросшее из крохотного княжества на границе Туманного хребта в могучее королевство, захватившее земли соседей и диктующее свои условия тем, кого захватить не успело. Как только севернее Туманного хребта не осталось ничего, представляющего интерес, взоры Ла-Ренейды повернулись на юг, в королевство куда более богатое и вожделенное, чем скудные северные земли - Маэдрин. Первым на пути к короне Маэдрина, которую нынче носил король Катуар, был перевал Тутарла и приграничный удел королевства - Лакит, вотчина моей семьи.

Лакит был старым, нет, даже древним. Его слава могучей державы гремела еще тогда, когда на месте Маэдрина жили дикие кочевые племена мардантов. Лакит, Ла-Китта, страна киттов, строил города, возводил крепости, прокладывал дороги, воевал, торговал, поражая соседей богатством и мощью. А потом тихо состарился, незаметно подрастеряв силу. И мудрость, если уж на то пошло. Маэдрин по сравнению с Лакитом был подростком, а Ла-Ренейда - сопливым младенцем, но именно этим недорослям, как оказалось, суждено было решить участь Лакита. Лет сто назад молодой Маэдрин, вступив в военный союз с нами, постепенно хитростью сумел подмять Лакит под себя, сделав своим данником - с неслыханно вольными правами, но данником, а Ла-Ренейда...

Удар Ла-Ренейдой был нанесен так удачно, что пограничные гарнизоны пали в считанные дни, а войска лорда Риардона Каскора, моего отца, ренейды взяли в кольцо и разбили быстрее, чем отец мог собрать военную помощь.

Нетрудно догадаться, что случилось после того, как отряды ренейдов обрушились на наш замок Шел и город, что окружал его. Мы были готовы к осаде, приготовления Ла-Ренейды и продвижение ее по землям Лакита не были неожиданностью для отца, но нас предали. Захватчики прошли через потайные ходы прямо в замок Шел. Как? Не знаю. То, что нам с отцом удалось сбежать, можно назвать чудом. Но это, как оказалось, не было концом наших мучений.

Я никогда еще не видела отца таким растерянным и напуганным - пусть это и длилось всего несколько минут. Отец был для меня образцом мужества, выдержки, ума и силы, но даже он спассовал перед неотвратимостью происходящего. Мимолетная слабость стоила ему жизни - отряд ренейдов, ожидавший нас у выхода из катакомб, через которые мы бежали, быстро перебил наших немногочисленных охранников и попытался взять в плен: мы были слишком ценной добычей, чтобы нас можно было просто убить. Но отец сдаваться не собирался. Защищая меня, свою единственную дочь, он дрался как дикий зверь, однако и сам получил смертельную рану мечом в живот.

Я сидела над ним до последнего - то тихо воя от безысходности и зажимая себе рот кулаком, то молча и тупо глядя на его мучения, желая только одного - лежать рядом и угасать одновременно, поскольку представить себе, что я без него буду делать, я не могла. Так нас и нашли люди из нашего замка - лежащего на земле лорда Каскора, хриплое, с кровавыми пузырями дыхание которого говорило о последних минутах его жизни, и меня, лежащую рядом на покрасневшей траве, судорожно прижимающую к ране на животе расписную узорчатую накидку. Минуты, часы или дни после этого вспоминаются мне смутно, расплывчато. Кто-то меня уговаривал и вел куда-то... немолодая женщина с заплаканными глазами осторожно мыла мои окровавленные руки, тихонько причитая... мы скакали, скрываясь от погони, ветер и дождь слепили глаза... В себя я стала приходить лишь у стен замка Харвиза, за сотни миль юго-западнее от родного дома. Слуги моего отца привезли меня в долину Хемсок к дальнему родственнику - троюродному дяде по женской ненаследуемой линии, лорду Эмису Ноа. С тех пор жизнь моя лишилась всяческих красок, стала пуста и уныла.

Известие о смерти кузена потрясло лорда Эмиса, но долго ли он печалился на самом деле? Я ведь не дура и глаза мои не слепы. Земли семейства Ноа были куда как беднее, скромнее тех, которыми владела семья Каскоров. Влияние, которое имели Ноа, не шло ни в какое сравнение с тем весом, что имели Каскоры. И сколько бы поминальных служб ни отстоял лорд Эмис, радость от того, насколько изменилось его положение, скрыть не мог. Пусть из-за смерти моего отца Лакит или хотя бы какая-то его часть отнюдь не перешли в собственность дяди, а богатства дома Каскор никак не легли в подвалы семейства Ноа, Эмис сполна мог попользоваться успехом брата, решая судьбу его дочери. И я не могла ему в этом помешать, поскольку сама предоставила ему такое право своим появлением. Люди, привезшие меня в Хемсок, искренне полагали, что тем самым защищают меня от Ла-Ренейды, однако на деле они только усадили меня в другую клетку, не такую откровенную и устрашающую, но все равно клетку.