— Наташ, иди к себе, дорогая. Я сейчас приду.

— Но…

— Ты не ребенок, и мне не нужно объяснять, что появилась ты, скажем прямо, не вовремя! Иди.

Она вышла, громко закрыв за собой дверь, и я устало опустилась на подушки.

— Фу-ф!

Иван начал подниматься, и я ухватила его за руку.

— Не уходи, пожалуйста, — прозвучало довольно жалобно, и я заторопилась объяснять. — Я не собираюсь скрывать от детей наши с тобой отношения — они слишком важны для меня. Я поговорю с ней, и она все поймет. Все мы просто растерялись, вот и все.

Он присел на уголок и ссутулил плечи.

— Боже, как нехорошо получилось!

— Не бери в голову. Советский быт изобилует еще и не такими историями. Одна моя знакомая как-то не вовремя вернулась домой и обнаружила своего мужа в постели… Э, не спеши пожимать плечами! В постели с собственным отцом. Вот это было дело! А тут так… Мелочи жизни. Подожди меня, — я чмокнула его в темечко и быстро накинув на себя халат, поспешила в комнату дочери.

В комнате горела только лампа у кровати. Сама Наташа стояла у окна, спиной к входной двери и даже не обернулась когда я вошла.

— Наташа…

— У него красивая задница, да и передница тоже впечатляет.

— Наташа!

— Скажи, а что ты чувствуешь, когда такое входит внутрь тебя? А? Ты говорила со мной о менструациях, о том, откуда появляются дети, как нужно предохраняться, но ни разу не поделилась со мной этим.

Я опустилась на стул, который стоял у входа, и обхватила себя руками за плечи. Откуда столько горечи, столько цинизма, даже злобы? Эти слова, а главное этот тон… Что я упустила? Какие чувства, горести моей такой всегда взрослой, разумной и самостоятельной дочери не разглядела, не поняла? Потом заговорила через силу, понимая, что что-то сказать все-таки должна.

— Помнишь, в детстве тебе снились сны, в которых ты летала как птица? Свободно, легко… Можешь описать свои чувства при этом? Нет? Вот и тут так же. Как описать словами любовь?

— Так это любовь! А я-то не поняла!

— Наташа, ну зачем ты так! Я понимаю, тебе было не очень приятно увидеть нас так… Но и мы оба не в восторге от твоего вторжения, однако ж не злимся, не сердимся. Да и с чего? Дело случая. Ты мне лучше скажи, почему не сообщила о своем приезде?

— Хотела сделать сюрприз…

— Ну что ж, получилось неплохо, — я невесело хмыкнула. — У тебя все в порядке, Натка?

— Просто отлично. Иди уж, небось заждался… Как его хоть звать-то?

— Иван…

— Так это тот самый? Васькин воспитатель? Мама! Ну ты даешь! Столько мужиков солидных вокруг тебя, а ты выбрала!

Я поднялась со стула, чувствуя себя так, словно постарела лет на десять.

— Балда ты еще малолетняя. Заруби на своем сопливом носу — любовь не выбирает. А будешь слушать в этом деле голову, рассудок, а не сердце, никогда счастья и не понюхаешь.

— Ох-ох!

Я развернулась и пошла из комнаты прочь.

— Смотри, хоть на этот раз не забудь предохраняться!

Камень в спину. За что? Как больно. Теперь вот она захлопнула дверь и бросилась на кровать реветь. А мне что делать? Что случилось? Что это с ней? Почему? Может что-то там, в Париже? Встретила кого-то, влюбилась, а он сволочью оказался? Петюня! Я должна позвонить! К счастью, телефон был и в моей спальне. Почти бегом добралась до нее и с лету впрыгнула в объятия растерявшемуся Ивану. Как же хорошо иметь возможность поделиться с кем-то переживаниями. Пусть даже так, молча.

Потом подтянула к себе телефон. Петюня не снимал трубку долго. Я уже отчаялась — там час ночи, может и спать, и гужбанить где-нибудь в своих богемных кругах. Наконец на том конце провода отозвались жеманным козлетончиком. По-французски. Сначала я растерялась. Потом попыталась общаться на английском, который хоть и не был у меня совершенным, но как показала практика, вполне понятным для заинтересованных лиц. Однако то ли то лицо, с которым я общалась сейчас, не принадлежало к их числу, то ли действительно не понимало ни слова, но добиться от него толку мне не удалось. Тогда я попыталась перейти на французский, который и вовсе был у меня немыслимым, сотканным из плотно забытой школьной программы, обрывков из «Войны и мира», «Же не па сис жур», «Шерше ля фам» и прочей белиберды, почерпнутой из кино или вообще бог знает откуда. Негодяй на том конце принялся хихикать, но все равно, видно, ничего не понял. Наверно я бы плюнула и положила трубку, если бы не вмешательство Ивана, который, морщась от моих ужасающих рулад, отобрал у меня трубку и внезапно заговорил на совершенном (согласитесь, такое чувствуется) французском языке. Козлетон в трубке оживился и заблеял радостно и игриво. Я насупилась и погрозила Ивану пальцем, но он лишь показал мне язык, продолжая при этом быстро и уже совершенно непонятно любезничать по телефону. Наконец он передал мне трубку, в которой я услышала чуть картавый тенорок Петюни.

— У твоего друга абсолютно парижский выговор.

— Да и московский у него неплох, — сердито поглядывая на смешливо изогнувшего брови Ивана, буркнула я.

— Шарль просто покорен. Ты спишь с этим парнем, или мне имеет смысл начинать ревновать?

— Держи своего Шарля подальше, а то зубов не досчитается, — воинственно огрызнулась я, отпихивая от себя хохочущего Ивана, и приступила непосредственно к допросу. — Рассказывай, что с Наткой у тебя там приключилось. Вернулась девка сама не своя. Надеюсь, твои педики…