Рем ничего не ответил, только обнял крепко и нежно поцеловал меня, шепча слова любви и пытаясь успокоить. Я задрожала, он держал меня с большой осторожностью.

— А еще — сказала я. — У меня теперь часто бывает, что все хорошо, все веселы, а мне придет в голову, что все это уж конец скоро и что умирать нам всем надо…

И страхи, терзавшие меня последнее время, ожили вновь, заставляя сердце то бешено колотиться, то мучительно замирать, а кровь то отливать от щек, то обжигать их румянцем. Я не хочу его потерять. Я вдруг с полной, кристальной ясностью поняла и осознала — он мой, я его люблю.

Моргнув, я открыла глаза и посмотрела на Рема, и когда наши взгляды встретились, мы одновременно произнесли:

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Я не хочу тебя покидать.

Я помолчала,

— Я поговорю с отцом, я все ему объясню, он меня поймет…

— Нет, — твердо сказал Рем, мелкая дрожь пробежала по его коже… или это блики свечей?

— Ты не хочешь быть со мной?

— Очень хочу, но ты не пойдешь к Дарко, он жестокий, опасный человек.

— Он мой отец, он меня любит…

Обхватив руками свою женщину, прижавшись к ней своим телом, ощущая ее запах, словно солнце сияло над ним, несмотря на ночь, Рем повторил:

— Нет, ты никуда не пойдешь, тем более к этому садисту. Он никого не любит, даже не обольщайся. Ты не пойдешь! Я приказываю!

Рем, провел пальцем по моей щеке, а затем по линии челюсти и вниз по шее. Его фиолетовые глаза следовали по пути его пальца. Выражение глаз было нечитаемым, лицо же было таким серьезным, что я не смела его ослушаться, хотя…

— Ляг, — приказал он. — Я позабочусь обо всем, чтобы тебя никто не обидел. Только не ходи к нему. Спи.

Он притянул мою голову к своему плечу.

— Хватит мне приказывать, — зевнула я. Под видом того, что устраиваюсь поудобней, я потерлась щекой о его грудь, утопая в ощущении теплого и сильного мужчины. Тепло просачивалось внутрь, к страху и холоду, что давно поселился глубоко внутри меня. — Ты мне не хозяин.

— Хозяин, хозяин, спи, — повторил он.

В мгновение ока я провалилась в сон.

На следующее утро мне не пришлось нарушать приказа Рема, отец меня вызвал сам, пригласив на совместный завтрак.

Когда я явилась в личную комнату императора, он уже был готов. Он был одет в темно-зеленый камзол, белую рубашку с пышным воротником, узкие черные туфли, отец прыснул на себя духами, выправил рукава рубашки, привычным движением положил в карман золотые часы с двойной цепочкой и брелоками. Я видела, что он чувствует себя чистым, душистым, здоровым и физически веселым. Он, со мной под руку, вошел, слегка пружиня на каждой ноге, в столовую, где нас уже ждал кофе и легкие закуски, рядом с кофеем, письма и бумаги для отца. Мы начали завтрак. Император прочел письма. Одно явно было очень неприятное — он нахмурился. Окончив письма, отец придвинул к себе бумаги, быстро перелистовал два дела, большим карандашом сделал несколько отметок и, отодвинув дела, взялся за кофе; за кофеем он развернул еще сырой новостной листок и стал читать его. Лицо его было довольное, видимо, новости в Креландии радовали. Окончив газету, вторую чашку кофе и калач с маслом, он встал, стряхнул крошки калача с камзола, прошелся по столовой, заложив руки за спину, снова сел и, расправив широкую грудь, радостно улыбнулся мне — он готов был к беседе.

— Что новости в Креландии? — я поняла, что могу теперь начать разговор;

Отец довольно посмотрел на меня, я знаю правила игры, сначала об общем:

— Открыли новую Даррейскую террасу, ах, это прекрасно, ведь это шедевр креландского барокко. Ты что-нибудь слышала о Самиэле Поппельдане?

— Конечно, слышала, гений архитектуры! — Я не имела ни малейшего понятия о мастере барокко, но я хотела понравиться отцу.

— Ну, вот видишь! — отец откинулся в своем кресле. — Вот какова наша Креландия! Другой такой не будет! Тебе обязательно надо посмотреть. — Я так же воодушевленно улыбнулась.

— А что в регионах, в политическом смысле? — спросила я, — раньше отец обожал эти вопросы и часам был готов обсуждать это со мной, приходя в отличное расположение духа, — что в Ардоре? — этот вопрос я задала для Рема;

— Ну что ж, народ Креландии счастлив и бодр духом, а в Ардоре…, ну в Ардоре есть недовольные… Ну, да, Мира, я признаю, что какому-нибудь человеку или определенной группе людей приходится тяжело, — император тихонько засопел, — это объясняется жесткой политической необходимостью. Политике на высоком уровне чужда сентиментальность. И мы должны это принять как должное…

— Конечно…

— Понимаешь, Ардору предоставляется шанс стать достойным Креландии. Но они должны долго и тяжело работать, чтобы достичь нашего уровня осознания своего долга и общей идеи, — продолжал отец. — На высоту прежде всего поднимается общее креландское национальное достоинство. Разумеется, пока не обходится без перегибов, но так всегда бывает вначале, пока они еще очень примитивны. Ты только посмотри, какой стала наша Креландия! Это ведь нечто особенное, грандиозное! Мы превратились в полноценную, счастливую нацию!