— Рана от Армадила все еще кровоточит, он сильно ослаб, но это не является угрозой его жизни, — сказал наконец Кат, после долгого молчания;

— А что же тогда, — спросил Лукас;

— Думаю, он умирает, потому что не хочет жить, — покачав головой сказал Кат, — тут я ему не могу помочь…

Мы смотрели, как медленно, но верно угасает наш друг, мы понимали, что ему недолго осталось. В словах, в тоне его, в особенности во его взгляде этом — холодном, почти враждебном взгляде — чувствовалась страшная отчужденность от всего мирского. Зак, видимо, с трудом понимал теперь все живое; но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, чтобы он был лишен силы понимания, но потому, что он понимал что-то другое, такое, чего не понимали и не могли понять живые и что поглощало его всего.

Он редко шевелился, почти не говорил, не ел, не пил.

— Знаешь, друг мой, — прошептал он как то мне, — он очень сильно ослаб, говорить он уже почти не мог, — Засыпая, я все думаю о жизни и смерти. И больше о смерти. Я чувствую себя ближе к ней, к Арнелии. Любовь? Что такое любовь? — думаю я. — Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Все есть, все существует только потому, что я люблю. Все связано одною ею. А теперь мне надо уйти. Думаю, пора прощаться, извини друг, что бросаю…

— Ему недолго осталось, — печально произносит Кат. Зак уже второй день не приходит в себя.

С лязгом открывается дверь нашей темницы, входят солдаты. Осматривают Зака, уходят. Через некоторое время к нам заходит хмурый Томеррен в компании с магом-целителем.

— Мериданон, посмотри, что можно сделать, — процедил он сквозь зубы;

Имперский маг склоняется над Заком, — все что можно уже сделано, весьма, весьма проффессионально, — хвалит работу Ката имперец, — ему уже не поможешь. Скоро сдохнет.

— Скоро в дорогу, он не перенесет пути, надо его добить, — говорит один из солдатов сзади;

— Нет Эжери, нет, он маг, их мало, — покачал головой Томеррен, — слабак! Завтра в дорогу, — добавил он, раскачиваясь с носка на пятку добавил он, — ну что ж, сдохнет так сдохнет, жаль конечно, император убьет меня за это…

— Томеррен, — окликнул его я со своего места, — он с удивлением посмотрел на меня, — Зака может спасти Владыка.

Глаза у Томеррена злобно прищурились:

— Рем уже не Владыка!

— Владыка, Владыка и ты это знаешь, — мрачно отозвался Сай, — давай же, маленький подлец, тебе тоже достанется, если ты потеряешь Зака, он сильный маг, а нас так мало. Всего лишь приведи Рема на десять минут, он призовет Зака, ты уведешь его обратно и все… — Мы все затаили дыхание, смотря на задумавшегося Томеррена, давай, давай, решай же, что победит — ненависть или здравый смысл…

— Мммм, посмотрим, — Томеррен задумчиво пожевал губами, — посмотрим, — он вскинул глаза на Ката, — сколько ему осталось?

— Он может уйти в любую минуту, — ответил Кат, — думаю эту ночь он не переживет, — Мериданон подтвердил диагноз коллеги кивком головы:

— Не понимаю чем может помочь бывший Владыка, тем более в мифриловом ошейнике, но на это было бы любопытно посмотреть, — потирая руки заявил имперский целитель. — Давайте решайтесь дорогой Наместник, — поддержал нас Мериданон, — император и вправду будет в бешенстве, это вы ведь так неосмотрительно забавлялись с заключенным. А ведь уже после отречения бывшего Владыки было очевидно, что раны от Армадилов не поддаются целительской магии…Все вам не терпится…Молодежь…

— Ладно, уговорили, — принял решение Томеррен, — притащу сюда дорогого братца, если он сам в сознании… — зловеще добавил он и вышел из нашей темницы.

Через несколько томительных часов дверь в нашу камеру вновь отворилась, вбежал солдат, поставил тяжелое кресло с массивными подлакотниками около Зака, вышел, тут же камера наполнилась вооруженными мечами, мрачными креландцами, они встали около нас, как будто, скованные, мы могли устроить бунт и вызволить Владыку. Вошел хмурый Томеррен, заинтригованный Мериданон. И наконец в комнату вошел Владыка.

Он шел с трудом, едва переставляя ноги, всем телом опираясь на двух солдат; он очень сильно хромал, и после каждого его шага казалось, что сейчас он упадет. Он производил впечатление человека чрезвычайно высокого, он был по крайней мере на голову выше всех креландских солдат, и в то же время очень сутулого, а худоба его не поддавалась описанию. Я был потрясен до глубины души. Глядя на Владыку я в ужасе отметил, что он действительно выглядит величественно, даже немного устрашающе. Пышные белые волосы, обрамляющие изможденное, бледное как смерть лицо, черная одежда, худоба — все это ошеломляло.