А где Рем? Эта мысль вытеснила все переживания о собственной боли.

Ардорец оказался тут же, под боком. Он, судя по мирному дыханию, спал. Мои попытки со стонами вылезти из под крыши повозки разбудили его. Кинулась к нему:

— Ты как?

— Превосходно, — сказал он, улыбнувшись, обнажая свои большие клыки. «Обманщик» — подумала я, — «глаза горят, как в лихорадке, лежит без сил». — А мы где?

— Нууу, — я пожала плечами, — не знаю, где то в лесу. Давай проверим твои повреждения, — добавила я, — а то я вчера роняла тебя много, — я вспомнила с каким трудом я запихивала его безвольное тело на повозку и сколько раз его безвольное тело выскальзывало из моих рук, вон губа разбита, на скуле налился новый синяк — моих рук дело… — Надеюсь я тебе ничего не сломала, — добавила я, боясь смотреть ему в глаза, — извини, я…

— Мира, — перебил Рем меня, я посмотрела на него, он шокировано смотрел на меня во все глаза, — ты, ты спасла меня! Ты справилась! Спасибо! Я, я… — кажется у него не было слов:

— На здоровье. Но я спасла тебя для себя. Понимаешь? Теперь я тебя буду использовать! Буду целовать тебя и любить! Мой!

Я наклонилась и поцеловала его. Подумала и поцеловала снова.

— Давай посмотрим на твои повреждения, а то вдруг ты тут притворяешься… — мне было так страшно увидеть, что ему нужна серьезная целительская помощь, что я отчаянно шутила и тараторила всякую ерунду, — надо переодеть тебя Рем, а то похож на поросенка.

Абсолютно не готовая и очень сильно нервничающая, я очень осторожно, стараясь причинять как можно меньше боли, начала обследование. Начала с ног. Попробовала снять тяжелые, мокрые сапоги. Один с трудом сняла, второй пришлось разрезать. Рем принимался часто-часто дышать, когда я дотрагивалась до особенно больного места, и лежал, закрыв глаза, пока я разматывала прилипшие к ногам, мокрые от воды и крови бинты. Сняла их, ахнула…

— Ну что ж, все просто отлично! — бодро сказала я, — скоро будешь бегать, — мое сердце громко билось, где же найти целителя. Наверное я что-то неосторожно тронула, Рем вдруг особо сильно дернулся…

— Извини, — пробормотала я. — Кровь идет, но ведь она скоро остановится… — Что же делать! В моем распоряжении не было лекарств, не было у меня и соответствующего опыта.

— Маленькая врунишка, — сказал он, — я знаю, что ничего хорошего ты там не увидела. Тебе придется прижечь ноги снова. Кровь не остановить, может случиться заражение. Если я потеряю сознание — прижги огнем и потом присыпь пеплом. В бинты потом не кутай. Надо развести костер. Если ты будешь извиняться каждый раз, как причинишь мне боль, то дело затянется на всю ночь, а ведь и так прошло немало времени.

Я шокировано замотала головой:

— Рем, нет, я не буду пытать тебя, нет я не…

— Я ведь знаю, что ты не хочешь, чтобы я страдал, но выбора у нас нет, и вполне достаточно, если страдать будет один, а не оба. Делай что нужно, а я в случае чего и покричать могу.

Ну что ж надо так надо. Повздыхала. Поохала, держась то за попу, то за спину переоделась в сухое. Надо торопиться, ноги Рема совсем плохи, кровь не останавливается, стопы посинели и опухли. С трудом приподняв его, надела на ардорца сухую рубашку, его тело покрывало множество ушибов и порезов, но он игнорировал их, как совершенно незначительные, потом осмотрю повреждения на ребрах и плечах. Дала пить.

Собрала хворост, с трудом развела костер, мокрые ветки долго не хотели загораться. Но вот, я справилась наконец и около повозки заплясал веселый огонь. Положила нож в огонь, его кончик накалился докрасна. Ох, я не готова к этому…

— Давай, храбрая моя девочка, не бойся, — он взял кожанную перчатку в зубы, сжал их крепко, сосредоточенно глядя мне в глаза, кивнул.

Я приложила раскаленный клинок к его стопе…

Работа была долгая, тяжкая и выматывающая душу… Запах горелого мяса сводил с ума. Я снова и снова возвращалась к костру, накаляла нож и пытала своего мужчину. Я рыдала, рукавом вытирая сопли, да, я истиная дочь своего отца! Рем не закричал, когда я начала вводить красным, раскаленным ножом по открытой ране на его правой стопе. Я прервала было работу, — «я не смогу!» — но он тотчас проговорил со спокойной непреложностью: «Продолжай, милая! Это надо сделать». И я продолжила. Я вспомнила снова, как Рем говорил мне, что может вытерпеть свою боль, но у него не хватит сил терпеть мою. Он был прав: это требовало очень много сил, и я надеялась, что нам обоим их хватит.

Рем отвернулся от меня, но я видела, что челюсти его ходят ходуном — так сильно он сжимал зубами перчатку. Я сама стиснула зубы — и прижигала, прижигала; нас обоих трясло.

Я мало-помалу перестала думать о чем бы то ни было, кроме своего дела. Иногда Рем стонал, дважды пришлось прервать работу, потому что его рвало выпитой водой — ведь вот уже три дня он ничего не ел. Один раз прервалась, чтобы вытошнило меня. Когда он потерял сознание, мне стало легче. Я убедилась, что ничего не пропустила и присыпала его ступни еще теплым пеплом. Работа сделана.

С трудом подняв свое тело на повозку, легла рядом с Ремом, я натянула одеяло до подбородка, и наступило счастливое мгновение, когда я провалилась в долгожданное блаженное беспамятство.

Был осенний, теплый дождливый день когда я проснулась. Небо и горизонт были одного и того же цвета мутной воды. То падал как будто туман, то вдруг припускал косой, крупный дождь. Из повозки не хотелось вылезать. Зябко. Все мышцы ломят. Голова болит. Надо поесть, накормить Рема. Оживила огонь, приготовила суп, поела. Из повозки послышался шорох — Рем очнулся, бросилась к нему.