– Нойман рассказывал о своих родных? Что он вспоминал о доме?

– Конечно, он думал о семье. У него была надежда, что он вернется к своим. Он считал, что война скоро закончится. Германия займет территорию до Урала, где будет немецкая власть, а с другой стороны Дальний Восток и Сибирь будут заняты Японией. Так было намечено Гитлером. Нойман верил, как все немцы, Гитлеру, а мы – Сталину.

– Ноймана водили мыться в баню?

– В особняке, на нижнем этаже была душевая с ванной. Ему разрешали принимать душ каждый день, когда он хотел.

– Как высшие чины НКВД контролировали ход Ваших допросов и бесед с Нойманом?

– Каждый вечер после допросов в специальной комнате я докладывал майору НКВД о содержании своих бесед. Он одобрительно высказывался, иногда, правда, подправляя меня. Но только иногда. Никаких заданий мне не ставилось, кроме как «дружески» общаться.

– Нойман не рассказывал, какой он стрелок? Вы ему не говорили, что награждены значком «Ворошиловский стрелок»?

– У меня на гимнастерке висел этот значок. Он полюбопытствовал. Я ему сказал, что мы много тренировались. Каждый день стреляли по два часа. Сначала из малокалиберной винтовки и пистолета, потом из боевого нагана. Маузеров нам не давали. Маузеры были только у начальства – у высших чинов.

– Нойман обратил внимание на Ваш значок в первый или во второй день?

– В первый день. Он так пристально его разглядывал, но не решался спросить. По-видимому, из наших боевых наград он ему был не знаком. Потом он спросил, указав пальцем, что это такое? Я ответил, что это за отличную стрельбу. Он сказал, что у них тоже есть подобные призы. В Абвере их учат стрелять вслепую. В темном коридоре тянут консервную банку, она громыхает, и в нее надо попасть. Я сказал, что и у нас было такое, но звук создавался неожиданно и, в основном, сзади, надо было быстро развернуться и попасть. Это было очень трудно. Он сказал, что у них в Абвере тоже было такое, и он попадал. Это упражнение на быструю реакцию особенно необходимо для разведчика, если за ним идет «хвост». Важно выстрелить первым и незаметно для преследующего.

– На какой день после начала допросов Вы почувствовали, что Нойман к вам «дружески» расположен?

– На 3-5-й день. Он тоже искал во мне человека, близкого по менталитету, которому можно было исповедаться. Я рассказывал ему, как ходил в немецкую церковь, беседовал с патером Густавом. Я сказал ему, что в детстве ходил в немецкую школу, что меня воспитывали немцы Копп, Фризе, Густав, я пел в немецком клиросе. Копп даже хотел в 1918 году забрать меня в США. Жизнь немцев – колонистов сильно интересовала Ноймана. Я сказал ему, что украинцы и русские, которые жили в Кичкасе, уважали немцев и хорошо к ним относились. Ценили их трудолюбие, методы воспитания детей и умение хорошо делать свою работу.

– Кто такой Копп?

– Это был заводчик в Александровске. На заводе сельхозмашин Якоба Коппа работало около 100 человек. Мой отец работал машинистом в котельной, где вырабатывался пар. Пар крутил маховик, а с маховика с помощью ременных передач движение передавалось на станки, где вырабатывались детали. Часть паровой энергии преобразовывалась в электрическую – для освещения цехов. Я рассказал, как однажды мать попросила меня отнести отцу на завод обед. Меня на проходной знали и пропустили. Меня заинтересовало мое отражение на медно-латунной поверхности парового цилиндра. И вдруг, в машинное отделение заходит сам заводчик Копп. Отец сказал ему, что я его сын. Он поздоровался со мной за руку. Вообще-то Копп был отличным хозяином и хорошим человеком.

– Как Нойман отнесся к Вашей характеристике Коппа?

–Он восхищался Коппом. Мне удалось создать образ добропорядочного немца, потому что я, по-видимому, любил Коппа, как и он меня полюбил. Когда отца убили, он хотел меня усыновить. Копп дал нам свою подводу – линейку, и на ней мы отвезли гроб на кладбище. Он также присутствовал на похоронах. Он как-то пришел к нам на Новый Год. Мне от Деда Мороза подарил костюм, а девчонкам – юбки. Нас было пятеро душ. И каждому по подарку.

– Вы рассказали об этом Нойману?

– Конечно. Он сказал, что мать неправильно поступила, не отпустив меня в 1918 году в Америку вместе с Коппом. Я бы был уже большим человеком. Нойман стал невольно, «по-дружески», переживать за мою судьбу: «Америка – богатая страна. Надо было матери отпустить Вас». Это был успех моих психологизмов.

– Нойман не высказывал своего отношения к коммунистам, большевикам?

– Нет. Видимо, он понимал деликатность этой темы, мою роль, и знал, что нас прослушивают.

– Нойман был религиозен? Он молился?

–Он рассказал мне свой распорядок: туалет, бритье, молитва, физзарядка.

– Нойман рассказывал о своих солдатах и офицерах?

– Он говорил мне о своем помощнике, который тоже закончил «абвершколу».

– А солдаты были все его прежние, из Испании? По какому признаку он подбирал солдат?

– Нет. Ему их подбирали. Дисциплина, патриотизм, сознательность, знание языков.

– Как кормили Ноймана в тюрьме?

– Он сидел ведь не в тюрьме. Это был особняк.

– Особняк в центре Москвы, не помните?