– Это произошло в конце сентября 1941 года. Майор, с которым я изучал структуру Абвера, сказал, что я буду присутствовать на допросе настоящего офицера Абвера. Мне будет предоставлена возможность задавать вопросы абверовцу, но надо будет щадить его самолюбие. Дело было так. Я вошел, Нойман посмотрел на меня с безразличием. Подполковник, который его допрашивал, говорит ему через переводчика, что это мой заместитель, теперь он будет задавать вопросы. «Похожи Вы на него или нет?» – Молчит. Но посмотрел. Сколько ему не задавал вопросов подполковник – он молчал. Видно, до этого подполковник специально унижал его достоинство. Подполковник еще задал ему несколько вопросов и ушел. Я Ноймана спросил: «Где Вы родились?» Он ответил. «Мать есть?– Да. Отец? – Погиб в 1918 году на Украине под Киевом. Дети есть? – Да, сын». Он спросил меня: «Где сейчас проходит линия фронта?». Я ответил: «В основном на рубеже Днепра», хотя уже был взят Киев и германские войска перешли Днепр. Он сказал, что не сомневается в победе немецкой армии и утверждал, что немцы вот-вот возьмут Москву. Я ответил ему: «Поживем – увидим». Мы часа полтора проговорили о Берлине, о Москве и других городах. Он скупо отвечал, а я присматривался к нему. Потом вдруг он взорвался: «Да! Рогатые русские уничтожат меня!» Он был уверен, что все русские с рогами. Я улыбнулся и ответил: «Вы слышали, как подполковник сказал, что я похож на Вас – значит и у Вас рога!» Смотрел, смотрел на мою голову, потом удивленно спрашивает: «А все русские такие, как Вы?» Все, говорю. Молчал, молчал, потом вдруг говорит: «Вы не похожи на русского, скорее вы немец». Я тогда ему говорю, что я и не немец и не русский, а украинец. Он говорит, что для него внешне одинаковы и русские и украинцы и продолжает настаивать, что я немец. Мне пришлось спеть ему начало украинской песни «Карие очи, очи дивочи…».

– Как он среагировал на эту песню, она ему понравилась?

– Он сказал, что слышал эту песню на каком-то концерте в Берлине.

– Это, наверное, хор имени Пятницкого гастролировал?

– Не знаю, чей хор ее пел, но мне пришлось петь эту песню Судоплатову. Меня привезли на Лубянку зимой, и сразу в кабинет к начальству. Судоплатов интересуется, как у меня складываются отношения с Нойманом. Я говорю, что нормально. Он спрашивает, смогу ли я воспроизвести его манеру разговора. Я что-то «пролаял» ему по немецки, а потом рассказал, как мне пришлось убеждать Ноймана, что я не немец. Судоплатов долго смеялся, а потом попросил спеть эту песню. Я сначала стеснялся, ведь начинается песня с высоких нот, это как бы признание в любви. Ничего, запел, взял верную ноту, и Судоплатов стал подпевать мне, ведь он родом из Мелитополя. Это недалеко от моего Запорожья. Он похвалил мои достижения в изучении Ноймана и мой музыкальный слух, но так и не сказал, куда меня готовят. На мои вопросы, он отвечал – «Все в свое время узнаете!».

– Наверное, в той военной ситуации на фронте под Москвой, и сам Судоплатов не мог себе представить, чем закончится сражение.

– Да, я скажу Вам, немцы так бомбили Москву, что иногда и Нойман вздрагивал. Я пытаюсь его успокоить и говорю, что хотя его забрали в плен, пусть он не думает, что его расстреляют, даже если немецкие самолеты усилят налеты на Москву. Я убеждал Ноймана, что, если он захочет, его могут отправить за Урал, куда немецкие бомбы не долетают, а после войны он вернется в Германию. «Ваши жена и сын будут рады видеть Вас живым и невредимым. Вы скоро сможете быть дома!», – убеждал я его.

– И удалось убедить?

– Воспоминания о семье и доме растопили его стойкость. Постепенно он раскрылся и начал общаться. Я убедил Ноймана, что его военные операции и преступления меня не интересуют.

– Скажите, Вы спрашивали его, что он думает о своем пленении?

– Да, конечно. Он рассказал: «Мы приехали ночью на окраину села. Только мы расположились в каком-то старинном дворце, и вдруг часовые

стреляют. Я выскочил из дома, а машина с советскими солдатами уже во дворе, и мне на немецком говорят, что мы окружены и вся команда взята в плен. Как же так случилось?!» – сокрушался он. А я ему: «Наши берут ваших, а ваши наших. На войне, как на войне». Но я и словом не обмолвился, что готовлюсь на его место, ведь это его разозлит. Постепенно он разговорился. Следователь – подполковник имел знаки отличия, а я был в гимнастерке, без каких-либо офицерских знаков. Это специально, для доверия. Потом он заметил: «Кажется, русские тоже могут воевать». Он все недоумевал: «Русские были впереди, а оказались сзади?». Я потакал его мыслям и никаких «трудных» вопросов не задавал. Нужно было психологически закрепить доверие. Ведь мне предстояло перевоплотиться в него.

– В книге Теодора Гладкова о Кузнецове, я прочитал, как он талантливо, как настоящий актер перевоплощался в немецкого офицера. Люди, которые видели его в немецкой форме, вспоминали, как на его лице «появлялось напыщенное презрение», как он смотрел «уничтожающим» взглядом, и как от него «веяло холодом». Вам тоже приходилось изображать «напыщенное презрение»?

– Вы должны понимать, что каждый разведчик, наш или не наш, должен уметь перевоплощаться. Играть кого-то, чей образ ему подходил больше всего по внешним данным. У меня была несколько иная задача. Или, как говорят режиссеры – «сверхзадача». Мне предстояло среди немецких офицеров играть конкретного человека. Играть так, чтобы не обнаружили подделку. В этом была сложность. На первых порах я боялся разоблачения. Мы не успели влиться в немецкую армию, как меня задержал их лейтенант на контрольном пункте, потому что у его начальника, – капитана, родственник носил такую же фамилию. А, если бы я действительно оказался родственником капитана? Или знакомым?

– Слава Богу, что это не произошло, а ты бы мы сейчас не беседовали с Вами. Рассказывайте, пожалуйста, дальше.

– Мы разговаривали с утра до обеда и после обеда – целый день. Я много расспрашивал его о Берлине. У меня была карта и я, согласно конкретному заданию, должен был хорошо изучить город. Это отвлекало его. Он думал, что я готовлюсь для заброски в Берлин и не допускал мысли, что я возглавлю его команду. Поэтому, надеясь, что меня сразу схватят, он охотно отвечал на вопросы, возможно, и вводя «простака» в заблуждение. Нойман показал мне даже свою улицу и примерное расположение дома. Но родом он был из Потсдама, где жила его мать. А в Берлин он переехал после Первой мировой войны, когда правительство дало квартиру для семьи его погибшего отца.

– В каком чине был его отец?

– Не помню, что он ответил, но точно офицером. А в 1918 году произошла революция и у них, и у нас. Он окончил школу и пошел в военное училище. Его сразу забрали в Абвер. Первая работа – Испания.

– В какой местности Испании он работал?

– На севере. Он забрасывал свою агентуру в республиканскую армию и внедрял провокаторов среди населения.

– Какой цвет волос был у Ноймана?

– Такой же, как у меня, – шатен, глаза голубые, и даже роста одинакового. У него был денщик. Но жили они в разных комнатах. Денщик чистил ему мундир и сапоги. Но, на допросы денщика я не вызывал. А следовало бы.

– Нойману давали книги?

– Он любил просматривать подшивку «Огонька». Даже делал пометки. Например, на фотографии, где Сталин на мавзолее принимает первомайский парад, он написал: «Почему рядом со Сталиным только гражданские лица, а где же военные? Где генералы?» Каждый раз, когда он был у меня на допросах, сотрудники НКВД просматривали все его вещи и обо всем мне докладывали. Как-то он сделал пометку на фотографии борца Гурского. Гурской тянул 3-х лемехный плуг. Нойман написал: «Фантастический человек». Видимо, ему нравились сильные люди. У Гурского была сестра – тоже сильная. Она вышла замуж за одного днепропетровца. Как-то она с мужем была в цирке. Там выступал борец, который легко укладывал здоровых мужиков. Этот борец обратился к публике, кто желает помериться с ним силой? Цирк молчал. Тогда сестра Гурского крикнула: «Я»! Цирк замер. Женщина вышла на ковер. То ли борец опешил, то ли у нее действительно была зверская сила, но она его положила на лопатки под восторженные аплодисменты публики. Когда она вернулась на место, мужа не было. Он сбежал то ли со страху, то ли со стыда. Нойман искренне смеялся, даже хохотал. В этот момент его расслабления мне удалось схватить большую частицу его внутреннего я.