— Ясно, — сухо отзывается он, прочищая горло. — Я смотрю, без него тут ничего не происходит.

— Что за сарказм в голосе? — не могу не возмутиться, заметив, как он иронично изгибает бровь. — Он трудяга, каких поискать. И да, ко многим новостройкам он приложил свою руку.

— Гордишься?

— Конечно. Было бы глупо не хвастаться достижениями любимого мужчины.

— Любимого, — невесело усмехнувшись, Андрей качает головой, лениво крутя баранку. — Когда-то ты и мной так восхищалась.

Я игнорирую его высказывание, нетерпеливо постукивая пальцами по коже своей сумки, покоящейся на коленях, и лишь поджимаю губы, надеясь, что он и сам поймет какую глупость сморозил. К чему теперь эти философские разговоры, если наши жизни уже сложились и никого не тянет вернуть назад утерянное?

— Так, значит, ты сдаешь квартиру?

— Да.

— Своей кассирше? — улыбается, словно это вполне ожидаемо.

— Да. Жаль, чтобы такое жилье пропадало.

— Могла бы продать.

— Зачем? Хороший район, большая квадратура. Семен подрастет и сможет жить отдельно.

— Конечно, если твоя Нина не разнесет ее до Семкиного восемнадцатилетия, — смеется, въезжая во двор. — Можно, зайду?

— Зачем? — замираю, удерживая пальцы на ручке двери.

— Просто. Я не был там семь лет… — смотрит на меня так, будто это весомый аргумент. — Может быть, смогу чем-то помочь. Забыла, у меня золотые руки.

— Не нужно. С трубами там полный порядок, — говорю, и замечаю женщину, поджидающую меня у подъезда. — Спасибо, что подвез.

— Маш, — окрикивает меня, когда я не дохожу десяти шагов до недовольной свекрови, чей подбородок, как и всегда высокомерно вздернут. — Подумай насчет кафе.

Я ничего не отвечаю, уже не выпуская из виду металлическую дверь, потому что смотреть на недовольную физиономию Светланы Викторовны не испытываю ни малейшего желания. И остановившись, жду, когда она, наконец, приступит к моей инквизиции.

— Кто это? — в голосе сталь, а руки излишне крепко придерживают шаль на ее плечах.

— Зайдем в подъезд? Не хватало, чтоб вы еще простудились и заставили меня бежать за лекарствами, — оставляю без внимания ее вопрос и прикладываю магнитный ключ к домофону. — Надеюсь, Нина жива?

— Я что, похожа на зверя? Почему ты не сказала, что у нее дочь? — встав у почтовых ящиков, она смотрит на меня с укором.

— А это важно? Тем более что ваши радары вас никогда не подводят. Не вы ли спец по определению топота детских ног над вашей головой?

— И что с ней?

— Ничего. Она милая улыбчивая девочка…

— Ты же понимаешь, о чем я! — зло шипит на меня женщина, нервно отстукивая каблуками по плитке в сторону лифта. — Я довела ее до истерики! Не знала, что в квартире еще кто-то есть, и не сдерживалась в выражениях.

— Ну, не думаю, что знай, вы бы поступили иначе, — вздыхаю, пропуская ее первой в кабинку.

— А сколько ей?

— Одиннадцать, кажется… Я не сильно расспрашивала, — я опираюсь на стену, расстегивая верхнюю одежду, и устало тру переносицу.

— Так, она больна?

— Уже нет. Правда, немного отстает от сверстников и часто простужается… Да какая разница?

— Никакой, — вновь нацепляя на лицо невозмутимую маску, дама начинает меня разглядывать.

— Хотите знать, кто будет возмещать ущерб? — ухмыляюсь, собираясь выйти в раскрывшиеся створки.

— Нет. Пытаюсь решить для себя, стоит ли мне предупредить сына о твоих ухажерах, — заставляет меня вздрогнуть и с победной улыбкой на губах жмет на кнопку своего этажа, оставляя меня наедине с витающей в воздухе угрозой…

Порой, мы бездумно совершаем поступки, способные ранить дорогих нам людей. Таимся, недоговариваем, увиливаем от ответа, ошибочно полагая, что тем самым стараемся защитить близкого человека от лишних нервов и душевных терзаний. Я не сказала Сереже о разговоре с Медведевым. Промолчала, вместо того, чтобы поведать ему, что он подвез меня к дому свекрови. К дому, где я когда-то встречала утро и провожала рассветы, чувствуя на теле горячие пальцы Андрея. В череде совершенных мной промахов, этот станет роковым. Но сейчас я не задумываюсь о последствиях, не пытаюсь предугадать, во что выльется Сережино негодование, если Светлана Викторовна все же поведает ему о незнакомом брюнете, из чьей машины я вышла к ней навстречу. Я просто сижу на диване, забросив гудящие ноги на колени супруга, и закрыв от удовольствия веки, наслаждаюсь его бархатным голосом и стуком пальцев по клавиатуре его рабочего ноутбука. С недавних пор он надевает очки, жалуясь, что от бликов монитора к вечеру его глаза нещадно режет, словно кто-то бросил ему в лицо горсть сухого песка.

— Сереж, — вяло шевельнув пальцами своей руки, заброшенной на диванную подушку, обращаюсь к нему немного хриплым осипшим голосом. — Как думаешь, твоя мать предъявит ей счет?

— Не знаю, — прокручивая колесико мышки, он бегло изучает какой-то документ, отражающийся в оптических стеклах оправы. — Это ее вина, так что было бы правильно возместить.

— Мне ее жаль. И потом, это Катя набрала ванну…

— Зачем она, вообще, оставляет ее одну?

— Обычно, с ней сидит Нинина сестра. И потом, Катя вполне вменяемый ребенок. Просто немного рассеянная. Даже не представляю, чем Нина будет оплачивать ремонт. Может быть, дать ей кредит и удерживать какую-то часть зарплаты?