— Да говори уже, — неожиданно потребовал Айхе.

Чем же она себя выдала?

— Ну?

Гвендолин обхватила себя руками и съежилась, уткнув локти в колени.

— Айхе, — наконец набралась смелости, — говорят, ты исполняешь самые гадкие ведьмины приказы. А ты сам… по ее указке кого-нибудь… когда-нибудь…

Воздух в легких кончился. От напряжения некстати разболелся живот. Вот сейчас парень пошлет ее куда подальше.

— Убивал? — подсказал Айхе. — Ты об этом?

Гвендолин едва наскребла сил на кивок. Поднять глаза не хватало духу.

— А если, предположим, убивал, — тихо произнес Айхе, — как ты поступишь?

«Убегу!.. Останусь?.. Как же крутит живот…»

Он не торопил с ответом. Ждал. Долго, напряженно, не шевелясь.

— Не поверю, — выдохнула Гвендолин.

— Вот и умница! — в бесшабашно-радостном порыве Айхе вдруг крепко обхватил ее рукой за плечи и — Боже милостивый! — поцеловал в висок. А потом так же быстро отпустил, вскочил и засвистел камнем далеко-далеко, за крепостную стену, за верхушки деревьев.

Ошеломленная Гвендолин уставилась на удаляющуюся точку. Сердце в груди бешено прыгало, щеки налились жаром, а мир буквально треснул по швам, не вмещая вспыхнувшее в душе жгучее, ошеломительное счастье. Облегчение: «Он не убийца!» — утонуло в сладостном дурмане, и Гвендолин сообразила, что не ощущает ни рук, ни ног — ничего, кроме пылающего виска, к которому прикоснулись губы Айхе.

Он улетел вечером.

Замерев у окна лаборатории, Гвендолин наблюдала, как растворяется в густых сумерках серокрылый дракон, и от мучительной тревоги, разрывавшей душу, ей хотелось плакать.

Миновали сутки. Пресной жевательной резиной растянулись вторые. На третьи солнце, кажется, утомилось от усердия: прожарив землю до растрескавшейся корки, подвялив листья на деревьях и раскалив крепостные камни, косматый огненный клубок устало погрузился в фиолетовую кашу облаков, ниспослав на все живое благословенную долгожданную прохладу.

Вареные от жары слуги замка повылезли из укрытий, высунули носы даже те, кому полагалось заниматься внутренними работами. Ветер поменялся, с неба посыпалась изморось.

Айхе не возвращался.

Давно закончив с приготовлениями к празднеству, Кагайя встречала припозднившихся гостей, а в свободное время расхаживала по территории злая, как мегера, ища, к чему бы придраться. Едва почуяв ее приближение, прислуга в ужасе разбегалась, находя миллион новых дел где угодно, только не в зоне ведьминой досягаемости.

Покончив с каналами, бригада чистильщиков принялась удалять заторы в сливных трубах замка. Работа была отвратительно грязной и вонючей, зато большей частью велась под землей, куда колдунья побрезговала бы сунутся даже в наивысшей точке своей ярости. Гвендолин под землю не пустили. Вместо ковыряния в помоях ей доверили наружные решетки, и с утра до вечера она добросовестно скоблила покрытые ржавчиной и жиром толстые прутья. Не жалела сил, стирала обожженные солнцем руки, размазывала грязь по вспотевшему лбу и ждала, и верила, что если не сегодня, то уж завтра-то наверняка встретит Айхе, выполнившего поручение Кагайи. Он обязательно навестит обитателей астрономической башни: усядется за стол в тесной кухне, потребует тарелку рагу для прислуги и расскажет о путешествии, о краях, в которые летал, о бушующих ветрах там, в холодной вышине… Но всякий раз, поднимаясь на башню после выматывающего трудового дня, дурная от усталости и адского солнечного пекла, Гвендолин встречала лишь хмурого Дориана, который с каждым днем мрачнел все сильнее. Гвендолин заставляла себя не связывать озабоченность алхимика с отсутствием мальчишки-дракона. В конце концов, он занимался тысячей дел одновременно. У него могли не вовремя закончиться какие-нибудь поганые грибы-дуньки, или могло выкипеть зелье от кашля, или мог потеряться любимый половник, или сломаться телескоп, или где-то не ко времени рванула сверхновая, загрузив ученый мозг тысячей новых расчетов. И все же обмануть сердце не получалось. Залезая вечером на колкий матрас, Гвендолин подолгу прислушивалась к замогильному шелесту пучков сухих трав, тихонько крутившихся над головой в слабом колыхании воздуха. Вслушивалась в ночной мрак за окном и тишину за дверью, отчаянно силясь различить гул рассекаемого крыльями ветра или осторожные шаги. И стискивала в ладони амулет, перебирая пальцами бусины, запоминая каждую трещинку, каждую шероховатость, каждый крошечный выступ на ракушках и камешках. Наверное, он обладал волшебной силой: мало-помалу тревога истончалась и исчезала, воображение прекращало пугать всевозможными ужасами, а на душе воцарялось умиротворение, и к утру Гвендолин высыпалась настолько, что принималась за работу с новыми силами — и новой надеждой.

На четвертые сутки за полдень сквозь тучи прорезалось умытое дождем отдохнувшее солнце.

Гвендолин встрепенулась, вскинула голову, выронив из израненных рук скребок и металлическую щетку. Ослепительный луч ударил ей в глаза, и она зажмурилась. Сердце заполошно забилось в груди. Никогда не доверяла предзнаменованиям, но вот теперь явственно ощутила: это добрый знак.

— Закончила? — спросила Нанну, остановившись рядом с ней. Ее бригада припозднилась с обедом и теперь выбиралась из канализации, собираясь наверстать упущенное и распространяя по округе тошнотворное зловоние.

— Угу, — Гвендолин с усилием поднялась на затекшие ноги. — Ну как?

Нанну окинула результат ее трудов придирчивым взглядом и вынесла вердикт:

— Сгодится. Пойдем-ка поедим.

— Не хочется, — Гвендолин сморщила нос.

— Не привередничай. Амбре, конечно, убойное, и я тебе больше скажу: ещё пару деньков будешь его везде с собой таскать. Но если не поешь, не наберешься сил, и завтра с постели не встанешь.

— Было бы неплохо, — пробормотала Гвендолин.

— Оставь свое упадническое настроение, — Нанну обняла ее за плечи и, на мгновение прижав к себе, шепнула едва слышно: — Никуда твой дракон не денется.

— Он не мой, — воспротивилась Гвендолин.

— Рассказывай.

— С чего вы решили…

— Не отставай. Сегодня снова поедим на улице, ты же не против? В кухню с такими ароматами лучше не соваться, если не желаешь получить ложкой по лбу.

Гвендолин послушно пристроилась в хвост бригады чистильщиков. Гуськом измотанные, оголодавшие люди обогнули замок какими-то волчьими тропами, проложенными среди густых садовых зарослей. Нанну неустанно напоминала, что прислуге не следует пересекаться с гостями: трясти перепачканной одеждой и светить потными физиономиями. «И пялиться на гостей, в особенности не имея представления о том, кто перед тобой, тоже чревато непредсказуемыми последствиями», — предупреждала она: «Был тут один парнишка, сын мельника. Загляделся однажды на лесных нимф, ну, те и подшутили над ним: весь поганками покрылся, даже во рту грибы выросли». И все же тихонько шмыгать туда-сюда по тропкам, как мышка под половицами, Гвендолин удавалось не всегда. Глаза нет-нет да и тянулись к прорехам в листве.