Натянув жесткий тканый плед до самых ушей, Гвендолин скорчилась на матрасе, тщетно пытаясь забыться. Солома в подушке колола щеку, мышцы ныли от усталости, а в тяжелом затылке пульсировала боль. Веки давно опухли от слез, но те все не кончались: нет-нет, да и текли по вискам, капая на наволочку и спутанные волосы. Гвендолин трясло от озноба, от пережитого ужаса, от тоски и безысходности. Когда покровы дня, полные ярких впечатлений, оказались сорваны, она вдруг с ужасающей ясностью осознала, что может сгинуть в этом кошмаре навечно. Никогда не отыскать путь обратно, не увидеть родителей, не спасти Дэнни. Призрачный мир заглатывал ее, заталкивал в свою ненасытную плотоядную утробу, где царили чернота и хаос, где тлетворное дыхание смерти пропитывало и отравляло каждую минуту, каждый миг… Обессиленная, беззащитная, Гвендолин дрожала под одеялом, натягивая его все выше и выше, и жмурилась до рези в глазах, чтобы стереть врезавшиеся в сетчатку чужие лица и чужеродные пейзажи. Пусть все это окажется сном — температурным бредом, вызванным ангиной, или галлюцинацией, навеянной оккультными побрякушками тетки Тэххи. Пусть назавтра она проснется в своей постели, в окошко проберутся утренние лучи солнца, и мама пригласит к завтраку знакомым с детства хлопком по двери. Стоило только очень-очень сильно захотеть и ещё покрепче зажмуриться, как все это непременно сбудется…

Через час или два Гвендолин все же удалось задремать. Ее затянуло в тяжелое, мучительно небытие, наполненное пугающими отголосками реальности: жарким дыханием Левиафана, утробным вытьем голодных шша, их цепкими лапами, выныривающими из мрака, и грозными криками Кагайи, взрывами котлов в лаборатории Дориана, робкими прикосновениями Айхе, его вкрадчивым шепотом:

— Гвендолин…

Всхлипнув, она ткнулась лбом в теплую ладонь: не уходи, не оставляй меня одну.

— Гвендолин, — шепот повторился, на сей раз громче, настойчивее.

Вздрогнув, она распахнула глаза, сдернула с головы плед — и увидела над собой озабоченное лицо Айхе, расцвеченное тусклым светом лампы в желто-оранжевые тона.

— Извини, что разбудил, — юноша отстранился и убрал руку. Значит, его прикосновение тоже не пригрезилось? — Раньше придти не получилось.

Гвендолин задохнулась. Внутри вдруг разразился ураган эмоций, грудь заходила ходуном, в горле забулькали рыдания — и, бухнувшись лицом Айхе в колени, она позорно разревелась. Мальчишка на мгновение опешил. Потом принялся гладить ее по волосам: сначала несмело, а затем, не встретив сопротивления, увереннее.

— Тс-с-с, ну чего ты… не реви… все не так уж плохо.

Мало-помалу Гвендолин угомонилась. Застыдилась своего порыва и отодвинулась, всхлипывая, нервно заправляя за уши растрепанные волосы.

— Смотри, что я тебе принес, — Айхе протянул ладонь.

Пряча глаза, Гвендолин приняла подарок: длинный кожаный шнурок, на который были нанизаны бусины из камня, дерева, морских раковин.

— Красиво, — прошептала она.

— Можешь надеть на шею или намотать на руку. Вот, гляди, это лиственница из нашего парка. И клен: если нагреть, он будет светиться. Это железное дерево — оно растет только на острове Дриад, в тысяче километрах отсюда. А это панцирь морского таракана. Не бойся, он уже не пахнет, ему лет восемьсот. Это тигровые ципреи, я сам их выловил…

Он успокаивал ее, как старший брат — испуганную грозой сестренку. Гвендолин впитывала его голос, его неожиданное участие, его теплую близость и тихо млела, не веря собственному счастью. Когда бусины кончились и Айхе замолк, она стерла со щек уже почти высохшие слезы и улыбнулась:

— Здорово.

— Здесь тоже можно жить, — поджав ноги, Айхе уселся на пятки и резким движением отбросил с лица темную челку. — Но ты обязательно отправишься домой.

Его голос излучал твердую уверенность.

— Значит, ты поможешь? Нанну говорит, самой мне не найти дорогу к порталу, путь заколдован и…

— Найдем. Уж как-нибудь. Я постараюсь разузнать про твоего брата в деревне шша перед тем, как… отправиться по важному поручению.

— К сестре Кагайи, да, я слышала.

Айхе удивленно вскинул брови.

— Это была идея Дориана, — объяснила Гвендолин, — разыскать амулет.

— Смотри-ка, ты везде успела. А Левиафан? Как тебе удалось?..

— Он сказал, что любит рыбу.

— Прямо… сказал?

— Не веришь?

— Ну почему же, — все-таки не верил.

— Ты ведь превращаешься в дракона, — Гвендолен поглядела на него испытующе, — почему бы и Левиафану не разговаривать?

— Я таким родился.

— Может, и он таким родился.

— Он — рептилия.

— И тем не менее. Клянусь, это правда.

— Ладно. Пускай, — Айхе помолчал. — У меня есть день или два прежде, чем улетать.

— Прежде, чем ты сможешь улететь.

Он нахмурился. Неужели надеялся обойти неприятную тему? Отвлечь от чувства вины? Его рубашка была застегнута наглухо, но Гвендолин знала: бинты под ней туго перетягивали грудь, сломанные ребра болели. В человеческом мире с такими травмами он лежал бы пластом и не шевелился.

— Сильно досталось, да? — встревожено спросила Гвендолин.

— Терпимо, — Айхе поморщился, явно не желая заострять внимание на своей беспомощности. — Дориан напичкал меня какой-то отвратной микстурой усиленной целебности, так что заживет, как на кошке, за считанные сутки. Не бери в голову.

Гвендолин не купилась на его нарочито бодрый тон. Сердцем чуяла пустую браваду.

— Подумай лучше о том, что совсем скоро вернешься домой, — посоветовал Айхе. — Всего-то и нужно — чуть-чуть перетерпеть, пока я не вернусь. Справишься?