«Копы», — подсказал внутренний голос.

«Чтоб тебя!» — выругался я.

Это были действительно копы — точнее, один коп, с саблей на боку. Кажется, в 1812 году копы назывались городовыми.

— Чье животное? — услышал я предсказуемое.

Будь я в лесу, то легко бы обезоружил этого никудышного, с выпученными глазами, Анику-воина. Однако я находился в Петербурге, и не имел малейшего желания конфликтовать со столичными властями. Деваться было некуда, поэтому пришлось отвечать честно.

— Мое.

— Пройдемте в участок, барин. Вместе с животным. Порядок на улице негоже нарушать.

О, да — разумеется, в участок, куда же еще?!

Городовой вытащил из кармана наручники и пристегнул мою правую руку к левой верхней лапе Пегого. Теперь, если Пегому вздумалось бы побежать, он, вероятней всего, оторвал бы мне руку.

— Садитесь в пролетку, вместе.

Я кое-как затолкал Пегого в пролетку — ту самую, которую использовал для погони. Извозчик уже не улыбался, но, видя такое дело, смущенно хмурился.

— В участок, — приказал городовой.

По счастью, путь до участка был недолгим и Пегому за это время не пришло в голову заговорить. Последствия могли оказаться непредсказуемыми.

Нас довезли до участка, выгрузили из пролетки (расплачиваться пришлось мне, разумеется) и посадили в обезьянник. Как положено в фильмах про американских копов, посадив в обезьянник, попросили поднести руки к решетке, после чего сняли наручники. Я понял так: чтобы городовому не возвращаться на службу без наручников.

— Ждите начальства, барин, — сообщил находившийся в помещении дежурный. — Приедет, чтобы на животное посмотреть, тогда и решит, что с ним делать.

В участке толпилось несколько служащих, однако обезьянник располагался немного в стороне от них и несколько сбоку, поэтому нас с Пегим никто не контролировал. Чего контролировать арестантов за решеткой?

Воспользовавшись тем, что меня не обыскали, я вытащил первертор и поднес его к морде Пегого. Морда заструилась розовым и принялась вливаться внутрь аппарата. Я молился, чтобы в это время к обезьяннику никто не подошел. Если бы копы увидели, как Пегий размягчается и исчезает в перверторе, прибор бы у меня безусловно отобрали. Однако, пронесло. Когда остатки розовой субстанции исчезли полностью, я выключил неприметный теперь гаджет и засунул в карман. После чего уселся на нары и принялся дожидаться освобождения.

Где-то минут через сорок в участок пожаловало высокое начальство. Я слышал, как дежурный отчитывается о странном животном, нарушавшем порядок на Невском проспекте.

— Отведи, посмотрим, — послышался начальственный бас.

Начальство, вместе с охранником, проследовало к обезьяннику, обнаружив меня коротающим время в одиночестве. Никакого странного животного в клетке не оказалось. Начальство оборотило недовольный взор на дежурного. Тот застыл столбом, выпучив глаза и открыв рот.

— Где… Где животина? — прохрипел наконец дежурный, обращаясь ко мне.

— В смысле? — не понял я.

— Ну эта… которая с тобой.

— Я объяснял, что со мной нет никакой животины, но вы не верили. Теперь убедились? Наведенный морок пропал? Я, кстати, не понимаю, на каком основании меня задержали. Я князь Андрей Березкин…

В этот момент в моем кармане зазвонил айфон.

— Алло, — сказал я в трубку. — Это вы, граф Орловский? Да, могу говорить. У меня все в порядке. Правда, в данный момент я нахожусь в обезьяннике полицейского участка, но меня скоро выпустят. Нет, спасибо, помощи не надо. Да, я понял, по нашему делу есть подвижки. Как только освобожусь, немедленно перезвоню.

Высокое начальство, сделав выводы, развернулось и затопало на выход. Потрясенный дежурный засеменил следом. Вскоре, получив эпический разнос, он появился вновь, несколько побледневший и с ключами.

Я оказался на свободе и заспешил в гостиницу, к жене. Но сначала перезвонил графу Орловскому. Григорий разузнал, чьи коммерческие интересы защищает министр государственных имуществ Иван Платонович Озерецкий. Завода Бинцельброда — той самой фирмы, которую упоминал приказчик в пермском салоне наладонников.

На завод Бинцельброда следовало как можно скорей наведаться.

Я, в ту же ночь

— Ты готов, Андрей?

Орловский возвышался в дверях гостиничного номера, как неприступный утес над морской равниной.

— Да, Григорий.

Я тоже подготовился: оставалось попрощаться с Люськой. Жена уже знала, что мы с графом Орловским направляемся фиксировать протечку во времени, поэтому понимала: для человечества настает решительный час. Вместе с тем и моя судьба не решена. Было совершенно неочевидно, что случился после устранения протечки: то ли я останусь в 1812 году, то ли меня засосет в мое настоящее время, то ли по желанию. Понятно, что данный вопрос волновал в первую очередь жену.