Я вызвала Натали, и вдвоем мы справились с платьями за какие-то пару часов. Потом пришлось укладывать запасной гардероб, предназначенный для Петербурга. В столице у меня имеется гардероб, естественно, но любимые вещи нужно держать при себе.

Вошел Андрэ, в дорожном костюме, и удивился:

— Как, ты еще не готова?

— Почти готова. Сейчас вон те чемоданы сложу, зачешу волосы, накрашусь и буду готова.

— Ты с ума сошла? У нас билеты на половину одиннадцатого, а нам еще доехать надо.

— Докуда доехать?

— До Можайска. Пассажирский дирижабль улетает ровно в десять тридцать.

— Разве мы летим не на собственном дирижабле?

— На каком? На основном дирижабле улетел твой отец, а запасной дирижабль разрушен взрывом.

— Ах! Что же ты мне сразу не сказал?!

С этими мужчинами всегда так, одни недоразумения. Мы с Натали в спешке запихали оставшиеся вещи в чемоданы и, благодаря постоянным напоминаниям Андрэ, через какой-то час был готовы. К тому времени мы ужасно опаздывали.

Торопясь, мы выбежали на крыльцо, дворовые волочили за нами тяжелые чемоданы. Экипаж с Ермолаем ожидал у крыльца. Дворовые уложили чемоданы в багажное отделение, наверх кареты, а мы с Андрэ и Натали (куда я без горничной в самом деле?!) запрыгнули внутрь.

— Гони в Можайск, Ермолай! — крикнул Андрэ. — Опаздываем!

— Ннно-о, залетные! — с натугой крикнул Ермолай и хлестко стегнул лошадей.

Лошади встали на дыбы и помчали. Мимо мелькнули остатки ангара для дирижаблей. Немного же от ангара осталось: куча разбросанных там и сям головешек. Мужики ходили с ведрами воды и заливали последние дымящиеся очаги.

— Ннно-о! Ннно-о! — кричал Ермолай, стегая лошадей.

Мы мигом выехали из ворот усадьбы и помчались в направлении Можайска.

— Доррррогу! Доррррогу! — не переставал усердствовать Ермолай при виде редких пешеходов либо попутных, но излишне медлительных экипажей.

Андрэ с тревогой посматривал в наладонник и время от времени восклицал:

— Надо успеть! Ермолай, ты слышишь, надо успеть!

Карета неслась, как ветер, тем не менее мы едва не опоздали. В Можайск приехали затемно, двадцать минут одиннадцатого, и сразу свернули к аэропорту.

Покупать билеты не требовалось — Андрэ заказал их по наладоннику, — однако от регистрации мы не были избавлены. Подхватив чемоданы, кинулись к регистрационному окошку.

— Регистрация на московский рейс завершена минуту назад, — сообщила барышня в окошке.

— Сударыня, — Андрэ сделал ей умильные глазки. — Мы так спешили.

О, Андрэ, когда ты разговариваешь с молоденькими женщинами, я начинаю тебя ревновать! В следующий раз, во избежание неприятных сцен, придется поторопиться с примерками.

Барышня сжалилась, и нас на скорую руку зарегистрировали, пропустив в комнату ожидания. Здесь пришлось расстаться с Ермолаем, которому предстояло отогнать экипаж обратно в Сыромятино.

Оказавшись среди других пассажиров московского рейса, мы вздохнули спокойно.

Сразу объявили посадку. Со стороны взлетной площадки подъезжали служебные экипажи, отвозя пассажиров к трапу дирижабля. Через полчаса мы оказались в пассажирских креслах огромной — куда больше чем у нашего дирижабля! — корзины. В круглые застекленные окна виднелось здание можайского аэропорта. Мелькнул силуэт Ермолая. Кучер развернулся в нашу сторону, махнул рукой на прощание и зашагал прочь, к экипажу.

— Уважаемые господа и госпожи! — объявили в рупор. — Наш дирижабль следует в Петербург. Прошу не подниматься со своих мест, мы взлетаем.

В круглое окошко было видно, как служители аэропорта освободили якоря, удерживающие дирижабль у земли, и тот, освободившись, начал плавный подъем.

Я, через несколько часов

Лететь на пассажирском дирижабле совсем не то, что на частном, тем более если сидеть на веслах. На пассажирском дирижабле на весла не посадят. Где-то рядом скрипят уключины и раздаются мерные команды загребного:

— Раз, два… Раз, два… Раз, два…

А в пассажирском салоне половые разносят земляничный морс и пироги с зайчатиной. Рядом сидит жена, положившая руку тебе на колено, и смотрит в иллюминатор. Однако, в иллюминаторе темно: с электричеством в 1812 году намного хуже, чем через двести лет. Освещаются дворянские усадьбы, а деревни погружены во тьму, потому незаметны. Запад озарен красным заревом, которое постепенно поглощается ночной темнотой.

«Сегодня днем ты хотел убить собственного тестя», — зачем-то, совершенно некстати, напомнил внутренний голос.