– Сказываю, значит так тому и быть! – огрызнулся Зоремир и отправил в рот добрый ломоть хлеба, положив по верх кусок зайчатины.

– Не серчай, мил человек! – отложила ложку Агафья. – Лучше поведай, откель про надобности мои прознал, коли я сама об них еще ничего не ведаю? Тебе всё наперед знамо. Над духами и людьми власть имеешь. В соседней деревне, вона, ярмарка. Я и не помышляла к тебе идтить. А вот же, отправилась в одну сторону, а пришла в другую.

– Позвал, вот и пришла.

Старик отложил ложку, обтер рот и уставился на Агафью.

– Внимай мне, ибо в скорости токмо тебе отчет и держать перед князем Рязанским. Половцы град его пожгли – разорили! Много людишек порезали – пожгли. Беда лютая пришла, да отвели глаза басурманские духи неба грозного. Воротится князь, злые языки будут нашептывать про Дикую степь и дальше, на Великое поле указывать. Токмо ты сказывай ему, пущай туда не идёт. Князю Мстиславу завсегда своим преданным слугам верить пристало! Усомнится – беду накличет лютую.

– Неужто знамо тебе было, что супостат явится? Отчего князю Мстиславу не поведал? Отчего весточку не прислал?

– Посылал я ему грамотку. Сказывал, чтобы не оставлял город свой, что воронье слетается на окрестные поля. Не послушал. Съехал со двора. Что князь! Он стар уже – умом богат, да силы на исходе. А тот, другой, годами молод. Не чтит старость, не кланяется мудрости. Сказывал ему, не ходи на закат, обожжешься. Пошел…

– Об ком это ты, Зоремирушка, сказываешь?

– О хане половецком я, Агафья. Сказывал ему: не ходи на Русь, пощади себя да люд свой свободный. Не послушался меня хан, пошел. Легкой добычей захотел поживиться от злобы обиженного. На наветы милостью обделенного, за провинности по справедливости изгнанного поддался. И вот беда пришла на порог! И еще явится. Умоется слезами кровавыми Русь–матушка! Да только не ведает хан, что увез с собой в повозках с награбленным горести людские. Теперь и у его народа убудет. Беда–то она везде ходит. Во все двери стучится, в окошко заглядывает. Не смотрит, кто таков будешь – княжеский, ханский, купеческий, али челядь беспутная. И в его становище заглянет. Скольких погубил? А сколь еще поляжет? Теперячи его народу опасность грозит лютая, не избежать беды страшной.

– Что ты, старая твоя голова, заладил: «сказывал ему, сказывал…» Нет мне дела, пошто ты басурману какому присоветовал на Русь не ходить. Тьфу, на него, супостата окаянного! Коли так то, об чём сказываешь, то поведай как людишком теперь на угольках обживаться? Как малым детям да бабам без мужиков зиму пережить?

– И пошто ты, дура, голосишь? Пошто причитаешь? Вот воротится князь, отстроит Рязань сызнова. Стены–то не все огонь пожрал? Да и дома, хоромы, терема многие в цельности своей стоять остались. Небо водами своими на пол сажени землю напитало, не дало красному петуху свой пир править. Людишек пожалела… Кто о них слово скажет, коли стервятник с вороньем своим саваном черным пол Руси–матушки укроет? Налетят стаи черные, закроют собой небо синее! Земля без дождя мокрой от крови станет. Явится на порог супостат пострашнее нынешнего: лютый, милости не ведающий. Прольет кровавые реки.

– Да неужто, батюшка, да как можно–то Зоремирушко! Пошто страсти наводишь? Пуще прежнего, горести кликаешь!

– Как есть сказываю тебе, придет беда лютая. И не будет от нее спасения, покуда не явится богатырь, не снимет голову стервятнику саблей своей вострой. И как только скатится голова супостатова с плеч, так и воронье само разлетится.

– Лихие денечки накликал ты, батюшка!

– Не всё, то худо, что погибель. И страшнее беды случаются.

– Да можно ли аще страшнее, Зоремирушко!

– А вот воротишься и прознаешь, можно аль нет.

Зоремир убрал со стола, взял с лавки большую корзину и сложил в нее горшочки с мазями, мешочки с травами, крынки со снадобьями лечебными.

– Позднехонько уже, светило за лес спряталось. Ступай почевать. А мне на болота надобно.

– Как же это, батюшка? У тебя в твоем лесу и при свете дня мгла кромешная. До твоих болот далече идти, через чащу пробираться. А теперь еще пуще стало. Сыщешь ли дорогу?

– Я у себя дома. Мне тут каждая тропка, каждый кустик, каждый ручеек ведом. Кликну волков и пущусь себе в путь не близкий. Травка мне одна нужна. Редкая. Такую токмо в одном месте сыскать можно, да и то, по ночи. Опять же, корешки целебные, кора дикая, замшелая, да вода мертвая. Поиссякли запасы мои. А скорёхонько понадобится, да много.

– Да кому ж енто, батюшка? Кого у костлявой из лап вырвать вознамерилси?

– Цыц, баба шальная! Раскудахталась, что та кура! – прикрикнул на Агафью старик, не с того не с сего разозлившись на ее расспросы. – То тебе знать не подобает. Ежели духам угодно станет, кого надобно, того и вырву. А ты, знай себе, помалкивай. Да языком где не попади об чём слыхала тут не мети. А то ты меня знаешь!

На заимку Агафья летела как на крыльях и всё дивилась своей прыти: вроде и стара уже, а ноги сами бегут, поспешают, руки тяжести не чувствуют, да сил как по молодости, с избытком. А еще, словно подгонял кто, в спину подпихивал. Сколько раз оборачивалась – никого. Но стоит замешкаться, по сторонам позаглядываться – опять тычок, али затрещина. Так и воротилась домой засветло.

А на заимке–то плачь, стоны, мольба. И народу, что на ярмарке!

– Агафьшка, милая, спомоги!

– Бабушка, подай хлебушка! Братику покушать!

– Тётушка, родимая, уйми хворь проклятущую!

– Ты мне отвару какого дай, Агафья, чтобы кручину излечить! Спасу нет от мук душевных! Того гляди помру!

От боярыни Настасьи Магуты узнала Агафья, что за напасть приключилась в Рязани, в который раз подивившись Зоремиром сказанному. Больше всего старуха сокрушалась о безвестной судьбе княжича. Сколько слез было пролито! Сколько стенаний лес услыхал! Как теперь князю в глаза смотреть? Не уберегли!