Я сегодня Ван Гог (сборник)
вернуться

Левина Виктория
Шрифт:

По прочтении стихов Кенжеева…

День задуман был стройным, свободным от стихоплетенья. Но попалась строка, не вписалась в течение дня, не вязалась с погодой, мешала вестям и стремленьям, разлохматила напрочь и вдрызг, деловую, меня! Начитавшись стихов от пропитанных вечностью истин, — ядовитей грибов! – от избывных и мнимых надежд, ощутила удушье от сонма непошенных мыслей: скудость планов и слов, тщетность брендов гламурных одежд… О, как больно и вязко грибница таланта врастала в обесцененный день, в плоть, лишённую сути и сил! Где-то в смутной дали обнажённою правдой блистала кротость бога, на землю тишайшую длань опустив… А на Севере град колошматил дома и машины, — переплюнув в разы опасения метеослужб! — разбивал, лиходей, зарифмованных строк дисциплину, и являлись стихи из ошмётков распененных луж!

Музей. Иерусалим

Стеклянный куб, бетонные пролёты, — аристократ в технократичном теле — на гор святых вершины для чего-то архитектуры чудеса надели… Хрустальный отблеск стен угоден богу, а горный воздух обостряет чувство… и замирает сердце у порога хранилища свидетельств и искусства! А там, внутри, в тени от войн и света, светится тёплым перламутром кожа «фламандцев», в алый пурпур разодета знать – куртизанки и монархи тоже… Полощется Дега. Скирдой Ван Гога намечен контур чувств. Мулаткой красной Гоген дразнит столпов элиты строгой… и Ренуар с Сезаном не напрасно в душистом воздухе сирени и камелий дают намёком абрисы баркаса… Там, в этих залах, тысячи немели от дам геометрических Пикассо! И храм Искусства, вне границ, вне веры, окутал сердце щедрыми дарами… А там, снаружи, расходились ветры! — стучали в дверь разрушенного Храма [19] …

19

Иерусалимский Храм являлся центром религиозной жизни еврейского народа между X веком до н. э. и I веком н. э. Храм располагался на Храмовой горе в Иерусалиме. Согласно иудаизму, Храм будет восстановлен в будущем и станет духовным центром для еврейского народа и всего человечества.

Как делали мозаику старинную

Как делали мозаику старинную в монашьих кельях под Иерусалимом? От вора, от зверья и от разбоя хранились камни, что несли с собою. А привозились камни издалёка, ценимые, как жизнь, как дух, как око… В мешках заплечных, ночью африканской — японский розовый и чёрный итальянский, афганский синий с русским сердоликом — скрывали красоту под грубым ликом… Потом, в тиши пещер, сверкали камни — их шлифовали грязными руками! Соединив фрагменты воедино, вливались камни в общую картину мозаики монашеской церковной! Стыдились камни бедной родословной — что из монашьих собраны котомок… Замрёт пред вечной красотой потомок, мозаики богатством очарован! Здесь в каждом камне чей-то дух закован…

Шуберт

после прослушивания октета Франца Шуберта в фа-мажор [20]

Октетом Шуберта для струнных в фа-мажоре обворожиться и забыть, что мир жесток… У старой Вены столько шарма и задора, и доброты, и утешенья, видит бог! У старой Вены столько силы для октета, что он сюитой вопрошает небеса: померна ль плата за развитие сюжета — тифозной смерти безразличная коса… Я понимаю разговор гобоя с басом — так духовые о фатальности судьбы ведут беседу. Дирижёрство, служба, классы, на ужин – редкая похлёбка и бобы… О, милый Шуберт, о, «царя лесного» гений, отец симфоний и слуга небесных муз! Ты неудобен был. Поэтому гонений не избежал. Так вышло. Не берусь тебя судить ни в радости, ни в горе. Твой взгляд с портрета бесконечен и глубок… Октетом Шуберта для струнных в фа-мажоре обворожиться и забыть, что мир жесток.

20

Франц Шуберт (1797–1828) – австрийский композитор. Франц Петер Шуберт, четвертый сын школьного учителя и виолончелиста-любителя Франца Теодора Шуберта, родился в 1797 в Вене. В начале 1824 г. он работал над октетом фа мажор, однако нужда заставила его вновь стать учителем в семействе Эстерхази…

Россини

после прослушивания сонаты для струнного квартета № 1 соль-мажор Россини [21] (1804)

Насмешливый пацан. От силы – лет двенадцать. Блестящий музыкант. И с цыпками рука. Имеет божий дар и время состояться. Он – баловень судьбы на годы, на века. Сонатой нежных струн под солнцем итальянским он начинает жизнь и слаженный квартет. И начинает кросс по венским и миланским подмосткам дней его на много-много лет… Гурман и хлебосол, он музык отречётся и будет жить в чести, преемников уча. Взгляните на портрет – лукавый глаз смеётся, и струны детских лет в душе его звучат! Он счёт от прачки мог в вокал переиначить! Визитной картой стал его сонаты бег. Мальчишески легко победный путь был начат, смеётся и бузит весёлый человек!

21

Джоаккино Антонио Россини (1792–1868) – выдающийся итальянский композитор, автор 39 опер, духовной и камерной музыки. Его самые известные оперы – это итальянские оперы-буффа – «Севильский цирюльник» и «Золушка» и эпопеи «Моисей в Египте» и «Вильгельм Телль». Склонность к вдохновенным, песенным мелодиям – одна из ведущих черт творчества Россини, благодаря которой его прозвали «итальянским Моцартом». Вероятно, к 1804 году относятся первые композиторские опыты Россини – шесть сонат для квартета. «Божественный маэстро» – так назвал великого итальянского композитора Генрих Гейне, видевший в Россини «солнце Италии, расточающее свои звонкие лучи всему миру». Однажды он сказал: «Дайте мне счет из прачечной, и я положу его на музыку».

Рахманинов. Всенощное бдение

Диптих

после прослушивания «Всенощной» Сергея Рахманинова в исполнении Литовской классической капеллы под управлением Андреаса Мустолена (ноябрь 2016, Израиль)

«Глубокая озабоченность и тревога за судьбы родины, сознание бессмысленности жертв, боль и возмущение художника-гуманиста при виде человеческих страданий, приносимых чуждой и противной народным интересам войной, – все это вызывало у Рахманинова настойчивые поиски нравственного идеала, служащего опорой в тяжелых жизненных испытаниях. Этот идеал Рахманинов искал в твердых и постоянных устоях народной морали, которую он стремился воплотить в своей «Всенощной».

(Ю. Келдыш)
Взовьётся древнерусский глас под своды зала… Колокольный, звенящий зов, чтоб боже спас, чтобы простил нас, своевольных! Чтобы живущим на земле дал ощущение бессмертья, беззвестный голос в синеве иерусалимской пел на свете… И вот уже не стало стен и обнялись земля и небо, — великой музыке взамен, переплетая быль и небыль… Я в синем омуте души на дальних хорах пребываю. И это я пою в тиши, и предо мной – земля нагая, чей первородный грех велик, а войны – нам во искупленье! Над миром протянул старик длань бога. И затихло пенье.
* * *
Я пела в юности под арками, я пела! Я пела музыку, которая летела от дальних отсветов судьбы, души касаясь, — такою маленькой сама себе казалась… Я пела в юности Всенощной силы бденье, за всю непрожитую жизнь прося прощенье, за все дороги, что взовьются серпантином, за все разлуки, что с тревогами едины. Я пела музыки рахманиновской звуки, ещё не зная, как повиснут в горе руки, когда покинут меня близкие-родные, взвалив на плечи мне все тяготы земные… Познала горечи измен и расставаний, и вкус внезапных перемен и расстояний! Я пела в юности под сводами, не зная, что заключалась в этих звуках жизнь земная.