– Натуся! С утра все бегаешь?

Дыша шоколадом ей в ухо, возник требующий узнавания, узнаваемый, узнанный – Гоша, Гога, Георгий, Элкин муж.

– Ты ведь у нас сегодня останавливаешься? Едем? Давай быстро, к Эллочке, один глоток на дорожку и побежали, такси я вызвал.

– Так метро еще ходит.

Наталья взглянула на часы. День сползал с циферблата последними мячиками минут.

– Ходит. Метро и два автобуса и по полчаса на каждую пересадку. Едем!

Как хочется спать на самом деле. Прислониться к Гоше, закрыть глаза, ткнуться в плечо на одну только минуточку.

У Эльзы на столе раскрыта коробка шоколадных конфет. Гоша разливает всем троим виски в чайные чашки.

– Экзамен приняла у должников, – кивает Эльза.

Она прячет початую на четверть бутылку в бумажную упаковку, упаковку прикрывает распечатками, распечатки запирает в ящике стола, как будто можно спрятать, забрать в скобки просиявшие глаза, вычеркнуть из воздуха янтарный спиртной аромат.

– Поехали.

Гога выуживает из-за стола Натальин чемодан – ухватил за шлейку, рванул на себя, покатил по коридору. Утренняя вахтерша смотрит сонно с дивана за окошком. Она обрюзгла, размякла, обросла лысиной и бородой.

– До завтра, – прощается с бородачом Гоша.

Такси ждет у тротуара. Полуночная тень с разбегу влетает в Наталью.

– Excusez moi, – подскакивает она.

– Дура, совсем ослепла, че тут торчишь, – голосит тень.

– Глаза, что ли, пропил, куда скачешь, – вступается за нее Гоша.

Тень сникает, тает, исчезает в сумраке улицы.

– Едем, шеф, – Гоша забирается на переднее сиденье. – Дегунино.

Мужчины принялись планировать маршрут – как короче, как быстрее, где сейчас пробки и где уже нет. Таксист предлагал поехать по кольцевой, пассажир настоял на радиальном маршруте.

– Москву покажем, – закончил он.

Смирившись, таксист рванул с места в поток. Он перестраивался из ряда в ряд, обгонял одну машину и встраивался между другими, шашечничал, торопился. Эллочка показывала Наталье на иллюминированные высотки новой Москвы, отстроенной поверх старой. Но та вжималась в сиденье, задыхаясь от страха.

– Твою ж мать!

Женщины влетели головами в спинки передних кресел. Перед лобовым стеклом проскочила фигура в темном капюшоне.

– Чуть не наехал!

Таксист добавил ругательств.

– Что ж мне везет так с мудаками! – запричитала Эльза. – Как сяду в машину, обязательно кто-нибудь под колеса бросится.

– Так они, видишь, в черных куртках, не разглядишь его! – оправдывался таксист. – Вы тут не переживайте, у меня реакция отменная, еще ни на кого не наезжал. Ноль процентов! – засмеялся таксист.

– Почему так темно на переходе? – охнула Наталья. – Должны были фонари поставить, чтобы переход освещать. Ничего не разглядеть.

– Кто должен? – неожиданно вскипел таксист. – Критикуют сразу! Наезжают и указывают тут.

Он сверкнул золотой печаткой, брызжа ненавистью, как кровью.

Наталья затаилась на заднем сиденье. Откуда он узнал, что она недавно в городе? А, да – Элла рассказывала о новых высотках, понятно, что не местная.

Но что дурного в том, что она приехала?

И что дурного в том, чтобы освещать переходы по ночам? Для несчастных прохожих и для водителей – ведь будет безопаснее!

В квартире друзей Наталья упала на диван, провалилась в спутанные тягучие сны под шорох штор. Хозяйская кошка Мурка выглядывала осторожно, любопытствовала о гостье.

В конце двадцатых годов во Франции началась разработка «рабкоров» [1] . Их искали на заводах и фабриках, предпочтительно военных. Пролетарская газета «Юманите» обратилась к читателям с призывом объединяться, а также присылать заметки об угнетенном труде, особенно на военном производстве. Если корреспонденты оказывались даровитыми, к ним обращались с просьбой поделиться более подробными характеристиками отчужденного труда. Даже вопросник составили в помощь начинающим литераторам: какая броня у ваших танков, какие двигатели, на каком топливе они работают, сколько охранников на проходной завода, когда у них обеденный перерыв… О том, куда отправляются их ответы, респондентам не сообщали.