Иллин уже плакала, не сдерживаясь. Можно сказать, ревела — самозабвенно, трясясь, захлебываясь слезами и сбиваясь с дыхания. Казалось, кто-то взял и выдернул стержень, заставлявший Иллин держаться, заботиться обо всех, изображать взрослую и здравомыслящую девушку. А может, он просто сломался под весом всего, что на нее навалилось.

Милли, до этого тихо сидевшая на своей койке и пялившаяся в пустоту, подошла к Иллин и молча ее обняла. Под укоризненным взглядом малявки Рисса почувствовала себя совсем неловко. Ну а что она такого сказала? Будто ей не ясно, что они в жопе! Уж лучше злиться, чем вот так вот реветь. Ей, может, тоже плакать хотелось. Даже очень. А толку что? Если плачешь, бьют только жестче. И если перед сильными ведешь себя, как бесхребетная размазня, никакой жалости от них не дождешься. Только с дерьмом смешают, прежде чем убить. Как можно этого не понимать?

— Иллин, ну чего ты… — Рисса смущенно тронула Иллин за плечо. — Не реви. Ты же взрослая, и все такое. Я тебя поняла. Не буду я нарываться. И так по уши в дерьме, незачем еще глубже в него закапываться. Ты это хотела сказать? Ну так я согласна. Хватит… Ну перестань, а? А то я сейчас тоже реветь начну, потом Милли присоединится, и мы затопим камеру и утонем в собственных слезах. Противно же, правда?

Иллин улыбнулась сквозь слезы и утерла глаза трясущейся рукой.

— Еще как, — хрипло отозвалась она. — Ладно, девчонки. Я все. Успокоилась. Извините, я что-то совсем расклеилась. Нельзя так.

Судя по тому, с каким трудом Иллин выдавила эти слова, ничего она не успокоилась, но Рисса сделала вид, что поверила. Милли, убедившись, что старшая подружка более-менее пришла в себя, вернулась на свою койку. Поерзала на ней, повертелась и наконец уселась, поджав под себя ноги. С тех пор, как их бросили в камеру, малявка снова сделалась грустной и молчаливой, но пока что Рисса ни разу не видела ее плачущей — хотя именно от нее Рисса ожидала океана слез и соплей.

Лучше бы она плакала. Ее пустой взгляд, отсутствующий вид и странные покачивания взад-вперед выглядели жутковато и вызывали желание влепить подзатыльник только затем, чтобы растормошить мелкую хоть немного. Рисса всерьез опасалась, что Милли слегка — а может, и не слегка, — поехала головой.

— Мелочь, прием! — Рисса толкнула Милли в плечо. — Ты все еще с нами или окончательно в астрал ушла?

Милли встрепенулась, будто Рисса дунула в трубу у нее над ухом.

— Я в порядке. Просто отвлечься пыталась, вот и все.

— А. — Рисса сделала понимающее лицо, хотя слабо представляла, как можно от чего-то отвлечься, глядя в стену. — И как, отвлекается?

— В принципе, да, — печально отозвалась Милли. — Если долго смотреть на тени, забываешь, насколько все плохо у тебя. Им было еще хуже.

Продолжать расспрашивать малявку резко расхотелось, зато вернулась жажда деятельности. От безделья начинаешь думать. Начиная думать, осознаешь, насколько все плохо, и от этого неизбежно захочется сжаться в комочек, хныкать и звать маму, которая, небось, даже не заметила, что у нее пропала дочь.

Рисса с ума сходила в этой клетке. Еще немного, и она сама начнет видеть мертвецов. Или расшибет себе лоб об стену, что вероятнее.

Когда в коридоре послышались шаги, Рисса подумала, что принесли еду. Но вместо дроида с подносом за прозрачным силовым полем возникла знакомая фигура надзирателя Ясха. Он был один — ни конвоя приличного, ни даже младшего надзирателя на подхвате. Видимо, никто даже мысли не допускал, что девочки могут попытаться сбежать. И правильно, чтоб их всех.

Поле отключилось с глухим щелчком. Сейчас бы рвануть со всех ног… И быть позорно пойманной за шкирку и отмутуженной до полусмерти. Рисса шумно выдохнула, выпуская пар. Как там старик говорил? Злость ей еще пригодится? Похоже на то.

— На выход, девочки. Для вас нашли время.

* * *

Ясх привел их на второй этаж, в кабинет, на важность которого красноречиво намекали двери вдвое шире и раза в полтора выше обычных. Внутри оказалось просторно, но пустовато: из всего убранства — красная ковровая дорожка, громадный стол (Рисса всегда думала, что именно с таких дурин управляют супероружием), вдоль одной стены — стеллаж с голографическим интерфейсом, хранящий тысячи оцифрованных книг и документов, у другой — витрина, рассмотреть содержимое которой Рисса не успела. И вездесущие имперские знамена, конечно, как же без них.

Ждали девчонок двое: один — высоченный и массивный, с окладистой черной бородой и роскошным крючковатым носом, — восседал за столом, своими внушительными габаритами довлея над всем окружением. Еще немного мышц и чуть больше металлических слоев в броне, и ему хватило бы массы на собственное гравитационное поле. Другой, расположившийся в кресле чуть поодаль, выглядел куда менее внушительно — сухощавый, чуть болезненного вида и не поддающегося определению возраста от сорока пяти до ста. Но почему-то именно на него было страшно поднять взгляд. Было и еще что-то странное, что-то такое, чему Рисса не знала ни объяснения, ни даже названия. Казалось, в просторном кабинете было тесно для тех — сущностей? сил? — что находились в нем: живого, пышущего жаром огня и пронизывающего холода, от которого замирало даже движение воздуха, и отдаленно напоминавшего ту жуть, что заполняла проклятый храм в Варадине.

Толком осмотреться Риссе не дали: едва девочки, мешкая и переминаясь, вышли на середину комнаты, Ясх грубо впился пальцами ей в плечи и швырнул на колени. Ноги, не успевшие зажить до конца, отозвались режущей болью, будто вместо мягкого ковра Рисса упала на битое стекло. Она не удержалась, вскрикнула — и тут же получила размашистую затрещину, от которой дернулась голова и зазвенело в висках.

Милли и Иллин додумались опуститься на колени сами. Сквозь выступившие на глазах слезы Рисса видела, как Иллин украдкой протянула ей руку, чтобы коснуться, но испуганно отдернула ее и съежилась под взглядом надзирателя.