Шрифт:
«ОСТАВИ НАМ ДОЛГИ НАША…»
О наш всеобщий Примиритель!Спаси, прости моих врагов;И будь мне, грешному, Спаситель,Не помяни моих долгов.Никто со мной в грехах не ровен —Безмерно, Боже, я виновен!На лесной тропинке возле речушки, кольцом свернувшись, грелась на летнем солнышке мама-ужиха. Внутри, сложившись маленьким колечком, под защитой мамы млел ужонок. Заслышав мои шаги, ужонок скользнул в кусты, и лишь мгновенье спустя, убедившись, что сынок в безопасности, исчезла ужиха.
Змеи не зря боятся людей: убивают всех пресмыкающихся без разбору; люди теперь вообще убивают в лесу всех, кто слабее. А если карабин с оптическим прицелом попадет в руки, то лучше держаться от его обладателя подальше: не дай Бог, попадешь в перекрестье прицела…
А безобидного ужа отличить от ядовитой гадюки просто. Жаль только, что человек сначала убивает, а уж потом разбирается…
ЗМЕЯ
Ту ошибку своюВспоминаю нередко.Наступил на змею —Был уверен, что ветка.Оказалась больнаТам, где рыжая влага,Иль решила онаПритвориться за благо?Отскочил через миг, —Так сработала сила.А она напрямикПо траве проскользила.С дрожью крикнул: «Убью!..»И, бродя средь осинок,Целый месяц змеюОщущал сквозь ботинок.Чечня, словно черная дыра, высасывает из ослабевшей России деньги, людей, технику, а главное – высокий воинский дух, без коего победа в войне невозможна. «За себя воюем, чтобы не убили», – говорят участники этой безсмысленной бойни.
А в переходах метро поют самодельные песни под гитару однорукие, безногие, хлебнувшие чеченского лиха мальчишки в камуфляже: «Я вернусь, мама, я вернусь, потому что ты ждешь меня…» Они вернулись. Торопливая толпа щедро бросает инвалидам деньги-бумажки. Но на них руки-ноги не купишь…
Недалеко до Судного дня.Не бывает страшнее урока.Самых лучших уносит Чечня,Самый цвет обрывает до срока.Не могу я смотреть на экран,Где хоронят своих офицеры,Где героев берут на арканЧеловеческих прав изуверы.Боль такая в моем кулаке!О Россия… Уже угрожая,Даже псы на чужом языкеСтали гавкать, что ты им чужая.И еще мысль посетила меня. После Отечественной войны инвалидов и страшно изуродованных было на улицах неизмеримо больше, пока Сталин не убрал их с глаз долой на Валаам или еще куда. Конечно, побирались, пьянствовали, но в основном сбивались в инвалидские артели – чинили, латали, штопали – и на честный хлебушек хватало.
Кому в укор был человек —Без ног, в заштопанной шинели?Однажды взяли всех калекИ разом их куда-то дели.Солдат, обрубленный войной,Кому жалеть? Ну что за дурость.Страна моя, какой винойТы в одночасье захлебнулась?Их всех, за честь родной землиПод бомбы вставших и под пули,Не отмолили. Не смогли.И рухнул мир не потому ли?Наверное, есть силы и у этих ребят, если целый день могут простоять на одной ноге с костылем, да еще песни петь. Поэтому так мало попадается их в Питере – большинству претит униженно клянчить с плакатом «Помогите инвалидам Чеченской войны». Слепые от рождения или от болезни, сам видел, – и те работают, собирают комнатные выключатели, – плохие, правда. А вы… вы же солдаты! Надо держаться…
Константин Ваншенкин † 2003
А в Пюхтицком Свято-Успенском монастыре подошла ко мне незнакомая инокиня и подарила носочек Виленского святого мученика Антония – в благодарность за искренность в «Записках редактора». Не скрою, приятно, хотя, если разобраться, искренность есть Божий дар и ничего твоего; а все равно радостно, что читают: не так легко открывать людям свои, пусть прошлые, но худые дела и мысли. Наверное, многие считают меня плохим христианином (что, в общем-то, верно) еще и потому, что мое тайное становится явным по воле Божией и моей, но подвигает к этому Сам Господь, а ты лишь преодолеваешь мешающую стыдливость и подбираешь слова… «Совесть, – по выражению А.И. Ильина, – есть первый и глубочайший источник чувства ответственности, совесть есть основной акт внутреннего самоосвобождения». Если серьезно заинтересуетесь этим вопросом, прочитайте главу четвертую «О совести» книги И. А. Ильина «Путь духовного обновления», т. I., 1996.
Еще в Пюхтице исповедовался пожилому протоиерею о. Димитрию. И так легко стало рядом с ним, что все перемешалось в моей исповеди – и грехи, и невзгоды, и болезни, и недоумения. Все выслушал батюшка терпеливо. А выслушав и наложив епитрахиль на грешную голову, только и сказал: «Какой ты простой!» Слезы брызнули из глаз и я упал перед исповедником на колени. А батюшка, отпустив грехи, поцеловал в лоб и добавил: «Газету не бросай, во всем уповай на Бога, парень!» Редко так случается: исповедь, как выдох – и священник, готовый взять твой груз на себя… «Содеянный грех почти тотчас гонит кающегося к Богу, как только он примет в чувство зловоние, тяготу и неистовство греха. Человека же, не хотящего покаяться, грех удерживает при себе и вяжет его неразрешимыми узами, делая сильнейшими и лютейшими его пагубные пожелания» (Св. Иоанн Карпатский).