На Саше была мини-юбка из темной ткани с блестками, «ножка» была уже не того тошнотно-трупного цвета, который на медицинских прибамбасах почему-то зовется «телесным», а была покрашена в автомобильный «мокрый асфальт». На правой ноге у нее была низкая босоножка в греческом стиле со стразами на ремешках. Сверху на Саше был ярко-красный топик без бюстгальтера с декольте, в котором поместились бы выпавшие глазки половины уставившихся на нее парней, черные волосы спадали волнами на спину, и завершал ансамбль яркий, но без вульгарности макияж.

Саша обвела взглядом зал, наши глаза встретились… И тут мой внутренний голос рявкнул: «Вперед, осел! Если не желаешь стать бараном! Круторогим!» Я шагнул к ней, краем уха слыша, как за спиной кто-то хихикнул. Анекдот так и остался недорассказанным…

Я плохо помню, что говорил ей. Мы танцевали не только «медляки», когда я прижимал ее к себе, а внутри начинал разгораться огонь, но, к моему удивлению, и быстрые, причем Саша ловко крутилась на тросточке протеза.

Ближе к концу вечера Сашу попросили спеть. Она поднялась на небольшой подиум в углу, на котором находилась наша самодеятельность, пошепталась с сидевшим за «Ямахой» рыжим второкурсником и запела… Запела «Бесаме мучо»!

Она пела, глядя на меня, а у меня… все кипело внутри! Едва дождавшись конца песни, я снял Сашу с подиума и повел к выходу из зала под аплодисменты и одобрительные возгласы факультетских.

Отойдя несколько шагов от входа в зал, я прижал Сашу к себе и стал горячо целовать, а она стала не менее яростно отвечать на мои поцелуи… Оторвавшись от меня, после того как нам обоим стало не хватать воздуха, Саша посмотрела мне в глаза и сказала: «Аня уехала к родителям». Сообразив через секунду, что она говорит о своей соседке по комнате, я обнял Сашу, и мы, продолжая целоваться на ходу, рванули к ней…

В понедельник мы пришли на занятия, держась за руки, с утомленным видом, опухшими от поцелуев губами и шалым блеском в глазах.

Я, в конце концов, уснул и проснулся около девяти. Дяди уже не было, на столе лежала записка: «Скоро буду, завтракай, дождись».

Умывшись, я по-быстрому сварганил гречневую кашу и сел завтракать, походу удивляясь причудам дядиного холостяцкого быта. У него спокойно соседствовали дорогущий хамон в холодильнике и стопка «бичпакетов» в кухонном шкафу. Хотя вообще в еде он был непривередлив, ссылаясь на закалку советским общепитом.

Сколько я его помнил, дядя всегда жил один, о том, что он когда-то был женат, родители никогда не говорили. Сам я об это узнал совсем недавно, после разрыва с Натальей. Тогда в разговоре со мной дядя провел параллели между Натальей и своей бывшей, причем цензурными в его короткой тираде были только знаки препинания.

Поев, я стал мыть посуду и в этот момент услышал звук открывающейся двери. Через минуту в кухню вошел дядя.

— Привет! Уже поел? Мне найдется?

Дядя положил на стол барсетку, быстро накидал себе в тарелку каши, щедро сдобрив ее майонезом, настругал себе хамона и сел кушать.

— Отлично! А то заспал слегонца после нашей беседы и с утра не успел ухватить. Значит, так! — дядя кивнул на свою барсетку:

— Там кое-что для Саши.

Я взял барсетку в руки, она оказалась неожиданно тяжелой, и внутри было что-то твердое. Открыв ее, я с изумлением обнаружил пять стограммовых, один двухсотпятидясятиграммовый и один пятидесятиграммовый банковские золотые слитки в пластиковых чехлах.

— Дядя…

— Цыц! — дядя хлопнул рукой по столу. — Деньги существуют для того, чтобы их тратить на важное. Все равно там, — дядя ткнул пальцем вниз, — мне это будет уже не нужно. Поедешь к Сашиным, отдашь. Пусть запакуют, ну хотя бы с ноутом, чтобы сразу нашла, а в телефонном разговоре пусть молчок. Там это самый надежный запас. И гораздо выгоднее, чем тащить пипифакс федрезерва. И про тебя чтоб этой манде-адвокатше — ни-ни. И пусть спокойно собираются. Когда будут продавать квартиру, пусть скажут — кому. Я пробью, на всякий случай. И вообще, скажи — на хороший совет, а на крайняк, и помощь они могут рассчитывать. Но только через тебя. Все, езжай, если что — звони.

Я быстро оделся, сложил золото и, выйдя из квартиры, поехал на лифте вниз.

Я не поехал сразу с утра в Михнево, а позвонил Владимиру Олеговичу, предупредил его о нежелательности моей «засветки» перед адвокатшей и заодно попросил уточнить у нее точное время пересылки Сашиной библиотеки и поехал домой.

Там сначала включил свой новенький ноут, подаренный родителями после летней сессии и стал разбираться с папками. Папки «Учеба», «Библиотека» и «Фотки» поставил копироваться на домашний сервер и быстро пробежался по остальным папкам, удаляя разную ерунду, включая файл с парой порнушек (ой, как мне стыдно!). Пока шло копирование, я быстренько принял ванну, переоделся в свежее и решительно занырнул в домашнюю аварийную заначку, изъяв двенадцать из пятнадцати хранившихся в ней «бенджаминов франклинов».

Когда копирование закончилось, я быстренько уложил ноут в кофр и поехал к Кравцовым.

Я сидел на кухне Сашиной квартиры, с аппетитом наворачивал блинчики с творогом, которые напекла ее мама, и проигрывал в голове прошедший день.

Когда я, появившись у них, выложил на стол семь желтых прямоугольников, то первой реакцией был легкий, а если честно — то не очень легкий шок. Ибо лежавшая на столе сумма, была, по их понятиям, весьма приличной.