Девки бегали на берег поначалу просто смотреть и то издали. Речка была небольшая, так себе, одно название. Потому пытались даже завести беседу с ним, когда рыжий близко к воде подходил вёдра черпая. В первое время Кайсай никогда с ними не разговаривал. Вообще звуков не издавал никаких. Девки оттого порешили, недолго совещаясь по этому поводу, что пацан к тому ж ещё и немой от рождения, о чём добросовестно донесли до всего поселения.

Но в один прекрасный день пацан видимо не выдержал их издевательства да неожиданно с ними заговорил да притом так хамовато, нагло да заносчиво, даже местами непотребно до обидного, что девки его попытку наладить с ними отношения, восприняли по своему и уже к вечеру того дня во всём поселении чихвостили этого гада чужеродного на чём свет стоит.

Со временем привыкли к его дурацким шуточкам да похабной сальности мужлана неотёсанного да стали огрызаться всем девичьим сборищем. Благо река разделяла зубоскалов, словно пропасть горная и никто не торопился пересечь её, чтоб наказать обидчика физическими аргументами.

Постепенно посиделки эти вошли в норму обычную. Девки от скуки часто приходили к своему берегу да голосили с той стороны, вызывая рыжего на состязанье языкастое, и он выходил. Всегда. Правда, только при одном условии: коль девки были одни, без пацанов своих. При пацанах он никогда к ним не показывался. Эх, знали бы тогда девоньки, что его дед к ним выгонял чуть ли не палкой струганой да всякий раз приговаривал: «Иди, чеши язык, непутёвое ты создание. Помянешь хоть опосля деда добрым словом за научение». Кайсай психовал, ругался с дедом, но подчинялся его велению. Надоели ему эти девки бестолковые хуже горькой редьки в плесени…

На следующий день, опосля того, как дебоширов в касаки выпроводили, Кайсай впервые средь бела дня появился в поселении. Да как! Верхом на боевом коне, увешанном золотыми бляшками, с изысканным седлом нездешней работы уж больно вычурным, с притороченной к нему пикой короткой да арканом конского волоса.

Сам был разодет в панцирь кожаный да в штаны ордынские в обтяжку сшитые, заправленные в сапожки короткие, где из голенища каждого торчал за сапожный нож с резной рукоятью белой кости выточенной. Опоясан был золотым поясом с ладно пристроенным акинаком в ножнах кожаных, а с другой стороны, поблёскивал кинжал богато убранный, в красивом узорном окладе явно иноземной работы творение.

В поводе вёл коня попроще, гружёного на седло мешками с поклажей привязанной, там же был лук странной конструкции да наглухо закрытый колчан довольно большой вместимости. На голове колпак с длинным острым концом на спину свисающий, где была его рыжая коса спрятана.

Шёл он медленно, расслаблено, будто напоказ выставляя себя на всеобщее обозрение. Народ на него посмотреть со всех щелей выползал как на невидаль. Воина в полном боевом обвесе приходилось не многим видывать, да и сам по себе вырос рыжий красавцем писаным, было на что девкам глаз положить да повздыхать губки покусывая.

Вот тогда-то мать Кулика и бросилась пред ним в пыль придорожную. Пала на колени да взмолилась воину, чтоб взял с собой её сына-кровиночку, тоже собравшегося в касаки отправиться, что, мол боязно одного отпускать по пути отца погибшего, да к делу ратному совсем неготового. Почему-то решила уверенно, что Кайсай не простой пацан и не то, что про него бабы судачили, а особенный какой-то и что надо непременно упросить его о её сыне побеспокоиться.

Скорей всего вид воина статного её впечатлил, хотя старше Кулика он был всего-то на год с небольшим. Но то, как был одет да ладно обвешан оружием, да как при этом держался ни надменно, ни хвастаясь, а как-то просто да уверенно, будто всю жизнь в таком виде хаживал. Создавалось полное впечатление, что не игрушками был увешан, а необходимым да нужным для дела ратного и явно пользоваться обучен был.

Кайсай остановился. Послушал её мольбу да тихо ответствовал:

– Ждать не буду, коль сборы затяните. До развилки, что за лесом пойду шагом медленным. Догонит, пусть пристраивается. Не догонит, знать не судьба ему.

После чего так же шагом обошёл на коленях бабу стоящую, да пошёл своей дорогой под восхищёнными взглядами поселян обескураженных.

Кулик догнал его до леса условленного. Но видно было что собирался впопыхах ни так как следует. И упряжь на коня одел как попало, сикось-накось толком не выправив, и сам оделся видать в то, что успел схватить впопыхах попавшее под руку. И с оружием у него было явно что-то неладное. Пики не было. Лука не было. Да ничего не было. Зато за простым поясом матерчатым, за спиной торчал обычный топор плотницкий. Зачем он его прихватил? Кайсай не стал спрашивать. Ему-то какое дело до этого.

Да и с провизией Кулик явно погорячился, собираясь в путь. Лишь небольшой заплечный мешок. Вот и вся провизия. Коня заводного тоже не было. В общем, видно – не воин Кулик, а так себе, мясо убойное. Только надо отдать должное, что, догнав да вежливо поздоровавшись приставать с разговорами да расспросами не кинулся, а пристроился следом, да поехал молчком, не делаясь обузою.

За лесом была развилка, перекрёсток эдакий. Две дороги шли по краю леса вправо-влево и одна чуть наискось в степь широкую. Вот на той развилке их и поджидал сюрприз в виде двух оболтусов, что Шушпаном да Моршей обзывались с рождения. Там изгнанники развели костёр у одной из дорог да основательно устроившись, похоже, дальше и не собирались никуда трогаться. Кони их спутанные невдалеке паслись рассёдланными, а сами же они неспеша трапезничали.

Увидев воина из леса выезжающего, поначалу притихли, прижались присматриваясь, а как признали Кулика рядом, разом вскочили да направились навстречу гостям неожиданным.

– Опаньки, кого я вижу, – пробасил Шушпан, утирая рукавом жирную бороду, – ты глянь, Морша, ржавый-то как приоделся, будто девка навыдане.

С этими словами подошёл верзила вплотную к коню Кайсая да схватил его за загубники.

– Слазь, недоносок, приехали, – рявкнул грозно Шушпан, не сомневаясь ни капли в превосходстве собственном, стараясь наглостью да нахрапом показушным повергнуть молодого в состояние страха с замешательством.