По правде сказать, в последней выходке, переполнившей чашу терпения, Морша действительно участия не принимал, где-то прятался. Так получилось, что Шушпан в одиночку бегал разбираться с обидчиком, хотя тут тоже как посмотреть да под каким углом зрения. Ведь обидную весть Шушпану именно он принёс да так разукрасил в словах обидчика, что тот спьяну будто озверел, а ведь сам за ним, гнида, не побежал, спрятался. Видно, задницей почуяв неладное, тем не менее, народ и его потребовал отправить на перевоспитание. И так как он тоже в семье в средних хаживал и также своему отцу надоел до горькой редьки сводящей челюсти, то невелика была потеря для родителя. Вот и отправили с Шушпаном за компанию.

Третьим в касаки отправился белобрысый пацан. Молодой совсем, коему по годам вроде как, и рановато ещё было в касаки хаживать. Кликали его Кулик. Добрый малый был. Он ни с Моршей, ни с Шушпаном не знался никоим образом. Был он вдовий сын, но, как и те двое, тоже средним хаживал. Рос при дворе да при хозяйстве большом со своими братьями да сёстрами.

Отец их где-то в походах пропал. Ушёл касачить да уж пять лет почитай от него ни слуху, ни духу не было, а как прошлой осенью вестник из орды весть принёс о его погибели где-то в дальних краях, Кулику даже по рассказам неведомых, так пацан и засобирался по следам отца отправиться.

Мать поначалу ревела, билась в истерике, мол никуда не отпущу кровиночку. Братья-сёстры отговаривали, мол зелен ещё, подрасти чуток, но он упёрся на своём никого не слушая. Смирилась семья стали собирать в путь дорогу дальнюю, а тут и эту парочку попёрли в том же направлении, только он с ними не пошёл, зная их натуру гнилостную.

Кулик делу воинскому обучен не был. Учить было не кому. Что отец в детстве показал, то и помнил, как помнилось. Конём, правда, правил умело со сноровкой бывалого. С жеребёнка под себя коня воспитывал и, по сути дела, это был у него единственный друг, а вот из людей друзей не было.

Много чего по хозяйству умел, руки на месте пристроены да головой не обижен, смекалист был. С топором управлялся так, будто родился с ним да всю жизнь прожил, не выпуская из рук ни на мгновение. Плечист, силён руками, правда дракам не обученный, да и при крепости тела в целом не сильно ростом удался по возрасту.

Четвёртым, кто из селения отправился в орду касакскую, был некий Кайсай, что для селян вообще был лошадкой тёмною. Поехал он даже не из поселения как остальные три, а жил за рекой с дедом-бобылём на заимке ими же выстроенной. Под большаком поселения эта странная парочка не хаживали, да и сам большак толи что-то знал про деда того, толи просто побаивался, но к нему на заимку никогда не совался без надобности.

А дед тот явно был не из простых селян. С одного вида узнавался в нём старый воин опытный. Лицо в страшных шрамах явно ни кухонным ножом сделанных. В тех же шрамах руки, сколь из-под одежды выглядывали, да наверняка и тело всё ими было исписано только голым старика никто не видывал.

Ходил странно, крадучись, будто стелясь по земле лёгкой поступью да совершенно бесшумно хоть по лесу с буреломом, хоть по траве степной в пояс выросшую. Даже под старость лет бороды с усами не носил, от чего всех корёжило, а белый волос седой заплетал в косу толстенную, коей любая девка позавидует, да и пацанёнка к тому приучил. Того тоже без косы ни разу не видывали.

А Кайсай, пацанёнок его, вовсе и не его был, как люди сказывали. С первого взгляда можно было сказать не задумываясь, ибо был он рыжим, с вьющимся волосом, с лицом узким и сам весь худой, но в плечах широк.

Бабы разное про них судачили. Кто-то баил, мол жена гулящая от чужого принесла поскрёбыша, так он её за то прибил смертью лютою, а дитё пожалел да взялся воспитывать. Другие поговаривали, будто он вообще чужой. Мол, подобрал он мальца в землях дальних, да рука на дитя не поднялась прибить, чтоб ни мучился. Взял для торга, а по пути привязался к рыжему, да и оставил при себе старость коротать недолгую.

Третьи, вообще сказывали, что не человек тот дед, а колдун чёрных дел и рыжик его тоже нелюдь нечистая, а живут они тут, от богов светлых прячутся до поры до времени только им ведомому и что дед этот молодому-то силу свою перекачивает, вот как пить дать для злодейства непотребного.

В общем, много говорили да разного, но толком так никто и не знал, что это за странная парочка на заимке обустроилась. Выстроили за рекой избу себе крепкую, огородились частоколом высоким, способным штурм целой орды выдержать да сидели как сычи нелюдимые.

Те, кто близко подходил к той заимке из любопытства иль мимо хаживал, непременно со двора слышал шум мечей да кряхтение боя ратного. Такое у народа впечатление складывалось, что они там только и делают что дерутся меж собой денно-нощно да никак друг дружку не зарежут до смерти.

Дед иногда перебирался через речку неглубокую, в поселение хаживал. С мужиками торговался, кое-что покупал из запасов на зиму. Притом всегда расплачивался иноземным золотом, потому все его с уважением приветствовали, заискивали да обхаживали, каждый норовя своё продать, а вот его пацана в селении почитай не видели.