Битоит высунул голову из шатра, заорал, приказывая разбирать лагерь, а перекрывать проход вдоль моря южнее речного устья.

– Мальчишку своего пошли за Фарнаком, – подсказал Митридат, – пусть возвращаются!

Мальчишка вообще-то был младшим подручным войскового жреца Полиандра, но в их жалкой участи совмещал служение жрецу со служением воителю, меньше опасаясь грубости Битоита, чем ласк похотливого служителя Зевса.

Впрочем, старческую плоть Полиандра с успехом согревали двое старших учеников – смазливые и вечно сытые Аркобазан и Фидий.

Джулат мигом влетел в палатку, уяснил, что сказать Фарнаку, понял, по какой дороге скакать, выбрал лошадку поменьше ростом, и уже на ходу обнаружил, что на нем мягкий плащ царевой дочки Эллоны. Это оказалось как нельзя кстати, ибо мелкий дождь вскоре сменился крупными хлопьями снега.

Фарнак

Боспорское войско втянулось в ущелье, прямое и ровное, с бурливой и глубокой рекой. Провожатый – тот самый калека-переводчик – махнул рукой в сторону левого притока. Эта речушка была значительно меньше, легко перейти вброд, но ущелье имела глубокое и скалистое, петлями выводящее на плоскогорье. Фарнак едва поспевал за стариком, который ловко прыгал по узкой тропке, ведущей вдоль прихотливо извивающегося русла. На выходе на плоскогорье ущелье извивалось улиткой, расширялось, рассыпалось на несколько оврагов. Калека махнул культей руки в сторону высокой стены – на высоте нескольких десятков человеческих ростов зияло отверстие пещеры. Чтобы подойти ко входу, требовалось сперва по оврагам подняться почти до самого плоскогорья, а затем идти по карнизу под скалами, нависающими над скальной стеной ущелья. Снизу карабкаться не имело смысла, сверху – потребовались бы крепкие веревки, которых у них не было.

Фарнак подумал, где бы он сам организовал засаду, и решил, что либо это будут лучники в пещере, либо пращники наверху, на плоскогорье. Он послал десяток скифов разведать поверху, а в пещеру пока решил не соваться – поискать топлива, чтобы выкурить либо зверя, либо человека.

– Следы вели туда, – пояснил калека, показывая на проем пещеры.

– Ты заходил внутрь? – поинтересовался Фарнак.

– Лазил мальчишкой. Там много ходов, есть вертикальный колодец, внизу подземная река.

Крикнула птица – скифы предупредили, что вокруг никого нет. Значит, пещера.

Проводник осторожно шел впереди, и вдруг ужом скользнул вперед, во мраке сыром растворившись. Фарнак сплюнул:

– Костер! Сырых веток побольше! Кстати, какого демона он нас завел в эту глушь?

– Отманить нас решил от царя, заманил сюда, там небось сзади его родичи нам тропу сбивают! – словоохотливо объяснил кто-то из сивоголовых ветеранов, не дослужившийся до команд, но сумевший сберечь себя в сотнях сражений, что тоже было неплохо.

Фарнак завыл волком, так, что эхо пошло по ущелью, послал два десятка назад охранять тропу, полсотни рассыпал по плоскогорью – по дыму искать выходы из пещеры, остальные уже сложили перед пещерой гору сучьев в два человеческих роста. Огонь долго не хотел заниматься, но, в конце концов, пошел дымок, и вот уже ветер в пещере ревет, как в дымоходе великанов. Тяга была превосходной, гора сучьев не уменьшалась, в огонь летели мокрые ветки, обвитые вечнозеленым плющом, гнезда омелы с маленькими цветочками, бурая прошлогодняя листва. Дым летел в пещеру, воя в вихре, и оттуда вскоре донесся ответный вой, полный муки, кашель, и шум спотыкающихся шагов.

Выскочило с пол-дюжины, лохматые, с невидящими глазами, некоторые размахивали клинками в виде серпов с заточкой по внутреннему краю. Калеки меж ними не было – то ли свои затоптали, то ли покончил с собой, задохнулся, упал – лезть проверять никому не хотелось.

Собрали диковинные серпы, одного пленника, поздоровее остальных, оставили для царской беседы, хотели было еще поискать по плоскогорью, но тут вестовой примчался от царя – мальчонка Джулат, и Фарнак решил не терять времени. Все же попытка вредительства на тропе была – на четыре шага в длину срезали уступ, но у Фарнака было несколько каппадокийцев, умевших чинить горные тропы, и они быстро отрыли надежный карнизик не хуже прежнего.

Митридат

Баррикаду не успели толком закончить, как с тыла понабежали враги. Это были не армяне и не колхидцы – похоже, Помпей сумел договориться с кем-то из малых народов, живущих между великой степью, горами и морем. Нападающие были одеты в овчины, военной выучки не имели, но кричали громко, и лезли довольно смело на бронзовотелых воинов Митридата. Митридат принял от Битоита доспех, поверх доспеха набросил свою барсовую шкуру, вырвал его копье:

– Этих беру на себя! Скачи за Гипсикратией, не опоздай! – и бросился в самую гущу свалки. Он с удовольствием загнал копье по середину наконечника в грудь одного из нападавших, с хлюпающим звуком выдернул, мазнул вправо, рассекая листовидным острием горло еще одному смельчаку, перевернул, и тупым концом опрокинул третьего. Тело разогрелось, раны не ныли, это была настоящая жизнь, Митридат заревел, и помчался, разя направо и налево.

Битоит

Увидев спину Митридата, исчезающего в гуще свалки, Битоит свистнул своим галлам, троих послал прикрывать спину царя, а с остальными разобрал оставшихся верховых лошадей. Хватило на три десятка, он вскочил, и не успел выкрикнуть приказ о выступлении, как на седло перед ним прыгнула Эллона. Девчонка уже слегка замерзла, он прикрыл ее своей буркой, гневно уставился с невысказанным вопросом.

– Хочешь спросить, почему не греюсь у ног батюшки? – осведомилась Эллона.

Жребий можно было и не бросать – ясно, что ее место действительно здесь.