Искушение велико. До дурноты хочется отвернуться – и обманывать Мнемозину, чертить на песке памяти бездумные узоры и завитушки, в подробностях смаковать неважные, тусклые дни судейств, а может, встречи с женой, а может, пиры в подземном мире…

Отражение в озере хмурится. Шевелит губами – наверное, выговаривает памятное: «Бездарно дерешься».

И стилос воспоминаний начинает бежать по песку проворнее, вычерчивая неумолимое: голос Ананки, развороченный шатер великого героя, клятва Стиксом под лунным светом…

Я держу клятвы, слышишь – Память?

Она заговорила, когда до Тэнарского входа осталось совсем немного.

Я возвращался не как Владыка: позволил четверке прокатить меня под невидимостью среди пожухших полей, вдоль неприбранных лесов, ждущих руки Деметры. Вспомнилось: жене скоро наверх. Этот ее визит оказался каким-то мимолетным: она вела беседы с Хироном, рассказывала, как обживается среди богов Асклепий («Царь мой, представляешь, а у него дочка родилась!») Не тревожила, как полагается преданой жене. Спросила только: «У тебя дела? Да?» – и потом все больше молчала, только бросала ждущие взгляды, на которые я, выбирающий момент для удара по Гераклу, не отвечал.

Колесница Гелиоса казалась в небесах зачерствевшей, холодной лепешкой. Вот на землю упал луч, боязливо запрыгал по размытой дождями дороге, пошарил с надеждой: как для весны – еще не время? Пропал.

Стоялось и думалось на колеснице легко. И почему-то не о Гигантах: остаток легкой боли в плече служил доказательством того, что Геракл себя покажет. В нужный момент… а там уж – дело Афины – вразумлять олимпийцев. Дело Ананки – с важностью зачесть строки о смертном герое из своего свитка.

А мое дело – небольшое (ну, на кой им невидимка в битве за Олимп?). Сидеть на Тартаре, судить тени, встречать-провожать жену…

Второй луч потрогал за невидимое плечо, я досадливо стряхнул его, словно пылинку с плаща. Может, удастся задержать Персефону. Сегодня-завтра начнут прибывать тени из-под Пилоса, с обеих сторон: богатые жертвы, интересные жребии… Обойдется Деметра еще неделю-другую.

И вообще, меня ранили. Так что нечего владычице делать на победоносном Олимпе – тут надо ухаживать за мужем-неудачником.

Голос из-за плеч ударил – второй Геракловой стрелой. Напоследок, между лопаток.

«Маленький Кронид…»

Руки колесничего подхлестнули лошадей. Будто на колеснице можно было сбежать: от холодных пальцев, тронувших плечи, от укоризны в голосе, от легкой тени сожаления – но я-то разбираю оттенки, я понимаю…

Почему она всегда поднимает голос так поздно?!

«Маленький Кронид, очнись. Разве ты не называл себя лавагетом?»

Было дело – называл. А еще меня называли вором. И дураком.

Опасные качества, если их соединить.

И потому я сейчас нахлестываю недовольно ржущую квадригу, и из-под копыт со стонами разлетаются тени…

Владыка пытается скрыться от упреждающего шепота Судьбы:

– Ты ведь знаешь, невидимка. Ты понимаешь. Когда они поднимутся – Гиганты двинутся на Олимп. Чтобы быть погибелью для твоих братьев и сестер. Но один…

«А на кой мне твой Олимп?!» – спросила меня тень смертного героя и рассмеялась.

«Вот именно – на кой?!» – помогает ему темное прозрение – неясная, зыбкая фигура Гиганта Алкионея…

Моей Погибели.

Меня не будет на Олимпе. Зачем там Владыка Умерших? Ему надобно – на Тартаре сидеть, а то вдруг узнички бунтовать вздумают.

Алкионея на Олимпе тоже не будет. Зачем погибель Аида там, где нет Аида?! У Зевса, у Посейдона, у Диониса, Афины, Ареса – свои погибели. Еще обидятся, чего доброго.

Квадрига чувствовала дрожь моих пальцев и не останавливалась. Летела в безумной скачке вдоль черных вод Стикса, пытаясь унести своего колесничего от несокрушимой истины: если не на Олимпе – где тогда?!

«Алкионей рожден, чтобы открыть Тартар, невидимка…»

Наверное, Погибель Зевса могуча. А Посейдона – неиствова. Афины – мудра, Ареса – бешена в поединках, Диониса – безумна…

Каждый – оружие против нас.

И значит, Погибель Аида умеет бить в спину.

Он останется на Флеграх – мой невидимый пока еще, неузнанный в лицо противник. В материнской колыбели выжженной дотла земли. И когда нужно будет: под его ладонью разверзнется послушная ему земная твердь, и он шагнет сюда – в мой мир, к вратам своего отца, которые он призван распахнуть.