– Боги не воюют в обороне!

Словно тысяча копий в небо – славный клич, мой племянник, вполне подходит твоей сущности. Ты уже ввязался и плаваешь в битвенной похлебке с таким азартом, будто дерешься за свою жизнь – нет… азарт как раз в том, что ты не сражаешься за жизнь: ты разишь, не рискуя, карая тех, кто осмелился заступить тебе дорогу жизнью, ты разишь всех подряд, не различая – свои вокруг или чужие, для тебя нет своих, или, вернее, для тебя все свои… твои… Ты же война – они созрели, и ты пришел снять урожай, и твое копье жнет жизни воинов обеих сторон – больше крови, больше!

– Боги не воюют в обороне!

А ты не воюешь. Ты забиваешь жертвы на собственном алтаре – каково это, иметь дело с трепыхающимися жертвами?

Гера вступила тоже. Она действует осторожнее, пламя домашнего очага, которое ради такого дня оделось в доспехи и взяло в руки короткий меч. Никто не может приблизиться к ней, и она убивает, просто повелевая: умрите! Я – жена Громовержца, умрите! Как очаг, в котором потух огонь, мне памятна эта техника боя с Титаномахии, оказывается, ты владеешь ей все так же хорошо, сестра…

Они покорно угасали. Взлетали пряди, отрезанные острием меча Таната, уже явились на поле Керы – зримые только для меня да для раненых, припали ярко-алыми губами к своим жертвам… богатый обед, славное угощение от Геракла, Нелея и тех, кто бьется на их стороне. Есть чем похвастать Аиду… в аиде…

Два имени, мы больше неразделимы.

Стрелы ложатся у моих ног – не долетая. Копья боятся посягнуть на бездну за воротами на алмазных столпах, на черный дворец и на провал Тартара возле него. Двузубец в руке – зачем, я мог бить без него! – замер, понимая все, как я не понимал себя.

Завопила Гера, хватаясь за правую грудь – и я, проследив полет стрелы, наконец увидел того, кого ждал, скрываясь за спинами пилосских воинов.

Смертных.

Как его можно было не увидеть? В львиной шкуре, с палицей в руках, он казался опрокинутой колесницей, которая продолжала нестись, сметая все на своем пути – полусмертный, который тоже не привык воевать в обороне.

За плечами его, направляя руку, маячила тень богини в высоком шлеме, с ликом Горгоны на щите – Горгона хранила какую-то торжественную скорбь, я видел это, смертные – не видели.

Сослужи мне еще одну службу, хтоний. Я обещал тебе ужас, но прежде – всего несколько секунд невидимости…

Я поднял выпавшее из чьей-то мертвой руки копье, размахнулся и с силой метнул под ноги Совоокой. Бросок был хорош: бронзовое жало ушло глубоко в землю точно перед правой ступней, и богиня подняла глаза, выискивая божественного – кто б сомневался! – противника.

Меня она не видела, зато смогла во всех подробностях рассмотреть бушующего в гуще боя Эниалия.

Я был уверен, что под шлемом сейчас появляется хорошо знакомое мне упрямое выражение – точно, наклонила голову… Вскочила на подлетевшую колесницу, на ходу меняя облик – не самого ли Геракла решила изобразить? Из лошадиных глоток вырвался почти стон, когда они попробовали стронуть с места божественную ношу, возница – Иолай – хлестнул, не щадя, кнутом, и сквозь смерти, подвиги, трусость, ненависть, кровь – Афина двинулась вперед, растеряв свою божественную мудрость на какие-то минуты, оставив в бою того, кого она решила охранять и направлять…

Тогда я свистнул – и шагнул на свою колесницу.

Четверка явилась вихрем –- словно из ниоткуда, будто опять расступилась земля – и мне не понадобилось их останавливать, чтобы подняться, чтобы перехватить вожжи. Править мне не понадобилось тоже: они слышали, знали, чувствовали…

И им тоже было скучно, я уверен.

Как двузубцу, которым я разил.

Боги не воюют в обороне? Боги не воюют. Как воевать со смертными? С теми, кто падает мертвым, только увидев твои глаза в прорезях хтония – они падали… С тем, кто умирает от ужаса, только увидев, как ты возносишь оплот своей сущности для удара – я мог бы и не бить, просто замахиваться… Как можно воевать с тем, кто видит в тебе бога?

Освободите мне дорогу – те, кто не понимает моего смысла! Моя колесница не дрогнет, проезжая по вашим трупам. Ваша кровь не пачкает моего хитона – это не брызги, это россыпь мелких камешков под копытами скакунов!

Я видел, как обернулась Афина, уже готовая поразить Ареса – и замерла, опустив эгиду, будто увидела что-то более ужасное, чем голова Горгоны. Хтоний ужасал? Вздор: мы были одно, и ужасал – я, и Совоокая поняла, что не заступит мне пути…

Я не убивал – я расчищал себе дорогу. Нудно, с ощущением собственной безнаказанности – только она не пьянила, а была чуть соленой на губах от чужой крови. Я был словно указующим перстом для Таната – только кивнуть, в какую сторону нужно отправляться – и… у Убийцы было много работы по моей милости, в какой-то момент я даже увидел его, с невероятной скоростью и изяществом работающего мечом. Только вот лицо Таната показалось мрачнее и ожесточеннее обычного, и губы, кажется, шевелились…

«Бездарно дерешься…»

Я едва не расхохотался в ответ на это. Дерусь? Дерутся те, кто могут выбирать: поднять меч или нет, кто умеет, а мне не нужно уметь, мне нужно только желать, приказывать, идти к цели всей сущностью своей, всем миром… Зачем уметь? К чему заслоняться щитом, если я для них – бог? Флегетон и Тартар в одном лице, кто осмелится поднять против меня руку?

…у него был странно-знакомый деловитый прищур – и я не мог вспомнить, когда видел его. Лук натянулся не для меня: стрелять в бога? Кронида? Флегетон и Тартар?