Ласково погладив малыша по голове, Филимон сел рядом.

–  Как ты тут, чадо?

Пьер с готовностью улыбнулся. Еще бы не порадоваться, когда в последний момент успел книгу перевернуть. Он представил себе, как удивился бы писарь, узнав, что трехлетний ребенок целыми днями читает. Да, забавно получилось бы.

Филимон принялся было что-то рассказывать, но в этот момент дверь снова распахнулась, и вошла Агафья.

–  Ты чего тут?
– хмуро спросила она, обращаясь к писарю.

–  Да вот, решил с мальцом посидеть, расскучать его. А то он все один да один. Федор Иваныч не велел его гулять пускать, студено больно. Да и сказывают всяко…

–  Что сказывают?

–  Да так, - смутился Филимон.
– Вроде как мальчонку извести хотят. Аль не слыхала?

Агафья слегка покраснели и отрезала:

–  Нет. Ты это… ступай отсель. Прибраться мне надобно. И Петьку забери.

Что-то в ее голосе насторожило Пьера, и он решил остаться. Кто эту няньку знает, вдруг подложит что-нибудь. Он демонстративно встал, скинув книгу с колен на лавку, и засеменил к столу, на котором рядом с чернильницей лежало гусиное перо и чистый пергамент. Все в доме уже привыкли, что он частенько "рисует", а попросту - калякает, и никто ему в этом не препятствовал. На самом деле Пьер пытался освоить своими маленькими ручками навыки письма, маскируя буквы под каракули.

–  Куда ты? Кыш! Сказываю же, приборка у меня тута. Филимошка, унеси его.

Писарь попытался взять Пьера за руку, но тот заартачился: нахмурился, выпятил губы и приготовился орать. Но этого не потребовалось.

–  Не хочет Петруша уходить.

–  Да что ж такое, - всплеснула руками Агафья.
– Аль глупости мальчишки титешного тебе важнее наказа боярина?

–  Негоже посланника Божьего неволить, - отрезал Филимон и вышел, закрыв за собой дверь.

Мамка с негодованием посмотрела на Пьера.

–  У, аспид…

Но тот, нимало не смутившись, принялся за свои каракули. А Агафья, поворчав, начала протирать слюдяные ромбики окна. Она почти успокоилась, но вдруг задела за жестяной рожок для свечи, торчащий из стены, и вскрикнула. Пьер вздрогнул, рука его дернулась, чернильница опрокинулась, и на вышитой скатерти расплылось уродливое пятно.

–  Да что ж ты творишь, негодник?!
– взвизгнула мамка.
– Меня ж Федор Иваныч прикажет на конюшне сечь за твое баловство!

Схватив с лавки рушник, она замахнулась на Пьера. Но тот стащил с ножки тапок, кинул в нее, проворно скользнул под стол и затаился. Нянька пришла в бешенство и вне себя зашипела:

–  Ах ты возгря[11]! Доколе ж мне еще терпеть-то? Ну, ниче, ужо Ефимка-конюх тебе задаст! Вмале придет твоя смертушка, и я от тебя избавлюсь!

"Ничего себе!
– опешил Пьер.
– Меня эти компьютерные людишки еще и убить хотят?! И нянька тоже?! Так вот о чем говорил Филимон!"

Не успел он так подумать, как писарь заглянул в комнату.

–  Че блажишь, Агафья?

–  Глянь-ка, что твой любезный посланник вытворил, срамота. В меня хлопанец свой кинул, да и вот - весь стол загадил. Как теперича перед боярином отвечать?

–  Пустое, - махнул рукой Филимон.
– Я уж сколько раз чернила на столы лил, ниче. Лимона в воду капни и отскоблишь. А где Петруша-то?

–  Вона, внизу затаился.

Присев на корточки, писарь приподнял бахрому скатерти и встретился взглядом с Пьером.

–  Совсем сдурела баба, - проворчал Филимон, вытащил его из-под стола и посадил на лавку.
– Гляди у меня, так оттаскаю, коли будешь посланца обижать.

Закусив губу, Пьер проводил писаря глазами и задумался. Кто этот Ефимка-конюх? И какое ему дело до незнакомого мальчишки? Впрочем, холопы народ подневольный, что хозяин прикажет, то и сделают… А может, задание вовсе не в том, чтобы стать царем? Может, цель испытания - просто выжить? Вот как разобраться в такой круговерти?!

Агафья, закончив уборку, ушла, на прощанье погрозив Пьеру тряпкой, а он все сидел в задумчивости. Мало того, что в детское тело запихнули, так еще каждый, кому не лень, норовит прикончить. Как обмануть убийц и уберечься от смерти?

В поисках ответа он шарил глазами по комнате. Печка, сундуки, стол, лавка-постель со все еще чернеющим над ней словом "Царь". Вот если бы снова что-нибудь фосфором написать… Но на улице мороз, вьюга, из дома не выпустят, сейчас ему можно лишь в сени, в столовую палату да в поварню.

Вот что Пьер любил в доме Шереметева, так это кухню. Там всегда что-то жарилось, парилось, аппетитно шкворчало. Местная еда ему пришлась по нраву. Конечно, до парижских говяжьих медальонов здешнему мясу далеко, но и его готовят недурно, с необычным соусом и печеными яблоками.

Интересно, как им удается так долго их сохранять? Февраль месяц, а в поварне яблоки словно только что с дерева. Правда, кислющие. Ну да, селекцию еще не придумали, что растет, то и растет. Стоп! Кислые яблоки… Там еще и лимоны были… А это идея! Уж что-что, а рисует-то он неплохо, и им ни в жизнь не догадаться.