– Я боюсь, что у меня больше в жизни ничего уже не будет, – неожиданно легко ответил мне Маришин папа. – Я с тобой развожусь.

– Ты дурак, что ли? – удивилась я. – В смысле «не будет»? В смысле – развожусь?

Представить, что когда-то мы можем развестись, мы, давно существующие как одно целое – вполне гармоничное и довольное собой целое, я не могла.

– Развожусь, значит, развожусь. Практически уже развелся. Я купил себе другую квартиру, эту оставляю вам с Маришей. Если бы ты так нагло меня о самом сокровенном не спросила, я бы еще подумал, а так – всё, привет, надоело! Собери мне чемодан… Или нет, я сам соберу.

Мариша, которая слышала конец нашего разговора, спустилась со второго этажа нашей удобной, современной, но немного странной квартиры, в которой было три большие комнаты и при этом два этажа. Марише тогда было девять лет. Пять лет до ее рождения мы жили без детей, любя друг друга и мечтая о том, как у нас будет трое детей. Но родилась только Мариша, и как-то на этом всё остановилось.

Мариша съехала по перилам и подошла к своему отцу.

– Тебе надоело со мной жить? – спросила она.

– С тобой – нет. С твоей мамочкой немного надоело, – напряженно улыбаясь, ответил ее отец. – Вот тебе надоедают старые игрушки, правда? Ты что с ними делаешь?

– Иногда ноги отрываю, иногда голову… – неуверенно ответила маленькая Мариша.

– А что мы маме оторвем – ноги или голову?

Мариша, с детства обладающая хорошим чувством юмора, даже не улыбнулась в ответ, подошла ко мне и прислонилась головой к моему бедру.

– Ничего не надо маме отрывать, – трагически прошептала Мариша. – Я все поняла. Это как у Таньки было. Ты меня бросаешь. Я – твоя старая игрушка. Таньку тоже папа бросил. Потому что у него заиграл гормон.

Маришин папа метнул на меня острый взгляд.

– Научила ребенка?

– Чему? Ты что, издеваешься? Я первый раз слышу о твоих планах.

– Ты о моих планах раньше меня всегда всё знаешь, не надо!..

Я видела, что он хочет поссориться, и помогать ему не стала. За последнее время такое случалось несколько раз. Сначала я не понимала, что он ссорится, чтобы уйти из дома в выходные, но вот теперь, кажется, разобралась, что к чему. Поздновато только разобралась.

– Ты, Маришенька, – продолжил он, не подходя, однако, к Марише, – моя любимая девочка, и я тебя не бросаю. Я бросаю только твою маму, потому что она… – Илья задумался.

– Постарела, – подсказала я.

– Нет! Нет! Не выдумывай! Потому что ты… – Он наморщил лоб. – Не видишь во мне человека! Да. Унижаешь меня…

– Чем? – все-таки поддалась я.

– Всем! – обрадованно ответил тот, кого я привыкла считать своим человеком. – Всем, всем! Я одинок. Да, одинок. Меня здесь никто не понимает. И еще… – Илюша с сомнением посмотрел на меня и все-таки продолжил: – Ты корыстна. Да-да! Живешь со мной ради денег!

– Ну, ты свинья, Комолов, – не выдержала я.

– Вот! И ругаешься, как грузчик. У тебя ужасный характер. Маришка, я тебя люблю, – повернулся он к дочери, которая собралась плакать. Тогда еще Мариша умела плакать и даже по-детски иногда этим пользовалась. – Не плачь. Я буду брать тебя к себе на выходные. У меня отличная новая квартира. Точнее, дом. Я купил дом! – победно объявил мне Илья. – Ты же хотела жить в доме с двумя собаками? И иметь сад? Вот, я буду так жить. Порадуйся за меня, добрая христианка!

– Да иди ты к черту! – возмутилась я.

– Вот, Мариша, видишь, почему я не смог жить с твоей матерью. Запоминай. Я очень рад, что этот разговор происходит совершенно случайно при тебе. Если у женщины плохой характер, ее бросают.

Я понимала, что он меня провоцирует, понимала, что надо сдержаться, не устраивать сцены, чтобы эта сцена не врезалась в память Марише… И сдержалась. Взяла себя в руки, улыбнулась, покрепче прислонилась к дверному косяку, чтобы родная стенка меня поддержала, когда никто и ничто другое не может поддержать.

Илья вопросительно взглянул на меня. Убедился, что я отвечать ему не буду, подошел к Марише, обнял ее.

– Я тебя очень люблю и не бросаю. Повтори.

Мариша молча освободилась от его рук.

– Ага, понятно. Ну ладно. Передумаешь, звони, дочка.

– Ей девять лет, – напомнила я. – Третьеклассница. Обороты сбавь!

Маришин папа улыбнулся.

– Стерва. Грубая, неприятная. Нос у тебя толстый, уши пахнут супом. Ноги кривые. А в глазах – доллары, евро, доллары, евро. Мои – евро и доллары! Так, Мариша. Взгляни на меня, дочка. Я тебя люблю. И телефон у меня остался прежний. Если твоя дура-мамаша настраивать тебя не будет, то своего родного папу ты будешь видеть часто. Почти так же, как сейчас.