Мои искажённые представления были опрокинуты уже одним только видом комнаты, которую можно описать, как самую обычную. Лобным местом служил утверждённый посередине письменный стол цвета светлого ореха, когда-то полированный, а теперь затёртый со состояния гривенника в пивной. Вокруг стола в хаотичном беспорядке стояло четыре стула. Ещё один пустовал у самого входа, придвинутый вплотную настолько, что я споткнулся в попытке благополучно обогнуть его. По замыслу, это место предназначалось для конвойного. Его занял сопровождающий меня сержант. Он плюхнулся на стул и в его руках возник неведомо откуда пухлый, сшитый нитками делопроизводителя журнал. Он уточнил мою фамилию, инициалы, корявым почерком вписал в свободную графу и заставил расписаться напротив, пояснив, что инструктаж со мною проведён и я о чём-то там предупреждён. Затем он выскользнул наружу, но в одиночестве я пребывал недолго. Дверь с другой, «непарадной» стороны открылась почти сразу, и в комнату ввели короткостриженого, с острыми выпирающими скулами молодого человека. Он был одет в чёрное трико и наглухо застёгнутую олимпийку, справа на которой висел бейдж с чёрно-белой фотографией, номером, фамилией, именем и отчеством. Карточка с информацией о заключённом смывала любые сомнения: передо мной стоял Ким Каримович Наркисов 95-го года рождения.

Избитая мулька полагать, что возрастные кризы у мужчин подкатывают ближе к 40. Начиная с пубертатного периода всегда есть вероятность очутиться в группе риска. Сегодняшнее поколение акселератов демонстрирует удивительную моложавость бесов в рёбрах и седин в бородах. Это неизменно порождает странные поступки двадцатилетних, объяснить которых порой они не в силах. Думаю, что именно тяжёлый духовный кризис побуждает примерять новую социальную роль и переоценивать многие вещи. Очевидно, упорядочивание и документирование событий своей жизни можно отнести к тяжёлой форме возрастного кризиса, особенно если тебе 22.

Не буду пересказывать в подробностях нашу беседу, поскольку плохо сохранил её в памяти. Преамбулой к разговору служила странная фраза, после которой я был уже не столь внимателен к деталям.

– Хочу ясности с самого начала, – вместо приветствия сказал мне Ким. – Я клянусь сейчас вам, что меня подставили. Я никого не убивал. Вы мне верите?

Я снисходительно кивнул. Конечно, после этих слов всё стало окончательно на свои места.

– Ким, ты ещё кому-то говорил об этом, кроме меня? Там, адвокату, например, а?

– Я говорил об этом батюшке на причащении, у нас здесь свой приход.

– И что он сказал?

– Он сказал, что помыслы от лукавого всегда помогут нашему самолюбию найти оправдание себе. Сказал, что самооправданием человек только многократно умножает свою вину.

– Ты верующий человек?

– Мы здесь все немножко верующие, только каждый по-своему. Я верю в тюремные приметы.

– Такие есть?

– Отчего не быть? – удивился Ким. – Например, нельзя убивать паука. Он считается хозяином, так как всегда здесь живет. Перед вашим приездом я видел паука. Он полз вверх по паутине. Говорят, это к хорошим новостям. Знаете, верить на воле тяжелее, а здесь проще живётся с верой. В Бога, в человека, в символ, в случай. Не важно какая вера, лишь бы была. Вам там труднее с этим.

– Сейчас всем трудно. Одним врать, другим верить.

– Считаете, я вру?

– Я этого не говорил.

– Надо, чтобы верили, иначе не получится делать вместе дело.

– Какое дело?

– Нужное! Мне, вам, и полезное. Но вы должны поверить в мою невиновность.

– А зачем ты мне постоянно говоришь об этом? – удивился я, порядком раздражаясь от ситуации, её нелепости. – У меня нет никакой власти, ты должен это понимать. Я даже не писатель, я просто человек, который сочиняет тексты на заказ. Понимаешь? Вымысел – вот моя стихия. Мне за это платят деньги. Юлиан должен был тебе сказать. Он ведь сказал?

– Я клянусь сейчас вам…

Я не был настроен на дальнейшее общение. Я понимал, что этот мальчик просто тратит моё время. Я пытался вбить в его глупую башку, что ему нужен не писатель, а адвокат, не мемуары, а апелляция; что, если он считает себя невиновным – ради бога, только без моего участия. Признаюсь, в тот момент я был очень зол. У меня просто чесались кулаки засандалить ему в скулу, крикнуть в ухо что-нибудь вроде «Алаверды, дорогой, с меня поиметь нечего!»

Из трёх часов, отведённых на свидание, прошло не больше двадцати минут, когда моё терпение исчерпало весь лимит.

– Я не вижу смысла продолжать этот разговор, поэтому сейчас встану и уйду, – тихо, но убедительно сказал я и отодвинул стул, приподнимаясь.

Ким озабоченно потёр шею и наконец умолк.

– Ладно, – неожиданно согласился он. – Было больше пользы, если вы могли бы доверять мне с самого начала. Вижу, пока не получается. Юлиан меня обо всём предупредил. Вы не волнуйтесь. Обещанный аванс я выплачу, как договаривались, без всяких обязательств. Пожмём друг другу руки?

– Ты не обижайся! – я неожиданно размяк, почувствовав себя неловко.

– Я не обижаюсь! – простодушно ответил Ким и протянул мне широкую ладонь. Я принял её и почувствовал в своей ладони острый комок.

– Это ключ, – быстро пояснил он. – Ключ от банковской ячейки. Над вашей головой камера, постарайтесь незаметно убрать его в карман.

Я судорожно сунул сжатый в кулаке свёрток в боковой карман пиджака.

– Молодец! – похвалил Ким и мне показалось, на секунду, что в его голосе зазвучали саркастические нотки. – На брелоке есть номер – это номер нужной вам ячейки; в записке – адрес и некоторые пояснения. Всё очень просто!