— Судя по голосу у тебя все хорошо, — сказала Мона.

Она улеглась на кровать, прижав трубку к уху. Свежее постельное белье приятно пахло, в комнате, оснащенной кондиционером, было приятно — не слишком тепло, не слишком холодно. Комфорт имел множество положительных сторон.

— Да ничего, — голос Бергхаммера звучал прямо в ее ухе. — Меня посадили на диету.

— Бедный ты, бедный!

— Послушай, Мона, я хочу услышать это от тебя.

— Что? — спросила Мона, хотя прекрасно понимала, о чем речь.

— Янош Кляйбер. Я хочу услышать это от тебя. Остальные стараются меня щадить, ты — единственная…

— Да ладно тебе. Что ты хочешь знать?

— Прокуратура упрямится, они мне ничего не говорят, а потом я узнаю всю эту лажу из газет!

— Ну и прекрасно, — сказала Мона.

— Что мы сделали не так? Я не понимаю.

— Я знала, что так и будет, — ответила Мона.

— Что? Что знала?

— Когда мы арестовали Кляйбера в аэропорту, то нигде не нашли его фальшивого паспорта, по которому он зарегистрировался на рейс. Скорее всего, он подсунул его в багаж какой-нибудь иностранке. Нет, даже раньше.

— Что раньше?

— Я даже раньше знала, что он уничтожит все следы, как настоящий профессионал.

Мы ведь до того побывали в его квартире.

— А следственная бригада?

— Ничего, Мартин. Tabula rasa [39] .

— Что, квартира была пустой?

— Вот в том-то и дело, что нет. Мебель на месте, одежда в шкафу — все так, словно человек просто ненадолго уехал. Совершенно беспричинно, просто так. Так он нам все это и преподнес. А все остальное он уничтожил. Все доказательства. Ни клочка бумаги. Никаких наркотиков. Ничего.

— Да быть этого не может.

— Сказано — профессионал.

— А что с этим греком? Геру… как его?

— Согласно показаниям Герулайтиса, Кляйбер записал на видеомагнитофон свое полное признание.

— Ну и?

— Признание Кляйбера было записано на видеокассете, вероятно, вместе с историей, которой Кляйбер шантажировал Плессена. Кассета сгорела при перестрелке в подвале дома Сузанны Кляйбер. Сообщница Кляйбера Сабина Фрост была… ну…

— Патрик застрелил ее, — подсказал Бергхаммер.

— Да. Это была необходимая оборона.

— Да-да. Так что с показаниями этого… Герулайтиса? Их же можно пустить в дело.

— Это как посмотреть. Герулайтис уволился. Из-за пережитого стресса. Он не уверен, что хочет продолжать работать в полиции. Я его понимаю, но на суд это производит неблагоприятное впечатление, сам знаешь. Хороший адвокат выставит Герулайтиса человеком с психическими проблемами, и тем самым его показания станут, ну… не то чтобы совсем недостоверными, но…

— Дерьмо!

— Кляйбер действительно хорош. Он просто ничего не сказал. Прокуратура, тем не менее, настояла на том, чтобы явить его общественности в качестве преступника. Она потребовала посадить его в следственную тюрьму, хотя обвинение строится лишь на косвенных уликах. Нет ни единого доказательства. У нас была первоклассная свидетельница, домохозяйка Плессена, — русская, которая видела убийцу в доме Плессена. Но она не опознала Кляйбера. По крайней мере, она так утверждала. Она русская, и…

— Русская?

— Да. Она тут нелегально.

— Значит, побоялась, — сказал Бергхаммер разочарованно. — Все русские способны наложить в штаны, когда речь заходит об убийстве.

— Просто она не хотела мне верить, что Кляйбер действовал в одиночку. Она думала, что это дело мафии или чего-то подобного. Как бы там ни было, но на очной ставке она его не опознала. Я считаю, что это разрушит любое обвинение. Хороший адвокат легко вытащит Кляйбера из тюрьмы.

— А ты?

— Официально я устранилась от этого. Я знала, что Кляйбер никогда и ни в чем не признается. Он так устроен. Он не даст себя запугать. Он такой… хладнокровный.

— Понимаю.

— Теперь очередь за прокуратурой, Мартин. Сами виноваты, если так подставляются. Мне все равно.

Возникла пауза.

Она слышала дыхание Бергхаммера на другом конце провода. Он не верил ей, да и она себе тоже. Такое зависшее окончание дела не могло оставить ее равнодушной. Это очень даже задевало ее. Но она уехала в отпуск, потому что Лукас был важнее — должен быть важнее — для нее, чем работа. Не было бы Лукаса, она, сцепив зубы, вела бы расследование дальше и, возможно, когда-нибудь и сдалась бы. Без Лукаса и без Антона, как Мона вдруг поняла, она стала бы одной из тех, у кого не было ничего, кроме своей работы. Без своей семьи она ощущала себя старой и одинокой.